Добро пожаловать!
Www.IstMira.Com


  
 

Добавить новость на сайт.

Зарегистрируйтесь на сайте
после сможете добавить свои новости.Регистрация

 

 

 

Контакты

 

 

логин *:
пароль *:
     Регистрация нового пользователя

ВЫЗРЕВАНИЕ ИНСТИТУТОВ КЛАССОВОГО ОБЩЕСТВА

С зарождением в эпоху классообразования прибавочного продукта начинается вызревание институтов классового общества и в том числе важнейших из них — частной собственности, общественных классов и государства. Решающее значение имела частная собственность, делавшая возможным существование всех других институтов.
Становление частной собственности.Становление частной собственности было результатом двуединого процесса, обусловленного подъемом позднепервобытно-го производства. Во-первых, рост производительности труда и его специализация способствовали индивидуализации производства, что, в свою очередь, делало возможным появление прибавочного продукта, создававшегося одним человеком и присваивавшегося другим. Во-вторых, те же возросшая производительность и специализация труда делали возможным производство продукта специально для обмена, создавали практику регулярного отчуждения продукта. Так возникала свободно отчуждаемая частная собственность, которая отличалась от коллективной или личной собственности эпохи родовой общины прежде всего тем, что открывала дорогу отношениям эксплуатации.
Первоначальная частная собственность накапливалась в виде некоторых пищевых продуктов и ремесленных изделий, производственного инвентаря и оружия, а у народов, знавших скотоводство,— прежде всего скота. К сравнительно ранним видам частной собственности принадлежали и рабы, речь о которых будет дальше. Но поскольку уже существовали обменные эквиваленты, естественно, что те, кто имел излишки, стремились накапливать их не только в натуральной форме реальных потребительных стоимостей, но и в превращенной форме сокровищ, общепринятых в данной местности эквивалентов, предметных денег.
О зарождении и накоплении частной собственности свидетельствуют многочисленные данные археологии. Так, вещи, находимые в додинастических погребениях Древнего Египта (амратская культура) уже помечены знаками собственности, несомненно, не родовыми, а семейными или индивидуальными, так как в разных погребениях они различны. По-видимому, подобными же знаками собственности (хотя в то же время и магическими оберегами) были так называемые пуговицевид-ные и чечевицеобразные печати, известные в энеолити-ческих культурах Передней Азии и Греции, в частности, в месопотамских культурах халафа и убайд. Соответствующие функции более поздних — цилиндрических — месопотамских и протоэламских печатей рассматриваются как бесспорные.
Очень многочисленны археологические находки, свидетельствующие о все возраставшем накоплении богатств. К энеолиту, бронзовому и раннему железному веку Азии и Европы относятся многочисленные клады металлических слитков, орудий, оружия и украшений, игравших роль сокровищ и, по-видимому, денег. В этом отношении интересен найденный у с. Бородино близ Белгорода-Днестровского клад богатого, вероятно, церемониального оружия какого-то воина, содержавший серебряное копье, серебряный кинжал, позолоченную серебряную булаву, нефритовые топоры — все это явно не местного происхождения.
Эти же находки говорят об очень неравномерном •распределении богатств между членами общества. Так, погребения иньской и в особенности чжоуской эпох в предклассовом Китае подразделяются на несколько категорий,— от содержащих драгоценности до совсем не имеющих инвентаря. Характерно появление наряду с обычными сложных по устройству и богатых по сопровождающему инвентарю погребений представителей социальной верхушки. Таков, в частности, древнейший памятник этого типа на территории нашей страны — знаменитый Майкопский курган конца 3 тысячелетия до н. э. В нем под 11-метровой толщей земли, под балдахином, поддерживаемым шестью метровыми серебряными трубками, захоронен мужчина с множеством украшений из золота, лазурита, бирюзы и сердолика, чеканными золотыми и серебряными сосудами, медным оружием и орудиями. В двух соседних меньших и несравненно более бедных по сопровождающему инвентарю погребальных камерах кургана найдены остатки двух женщин, судя по золотым серьгам и бусам, рабынь-наложниц. Сходные с Майкопским так называемые княжеские, но, несомненно, предшествовавшие появлению государственных образований погребения бронзового и раннего железного века известны во многих областях СССР и в ряде зарубежных стран.
Со своей стороны, этнографические данные указывают на то, что накопление частных богатств происходило прежде всего в семьях представителей родоплеменной верхушки. Это и понятно: ведь именно бигмены были основными собственниками богатств, а наследственные вожди — хранителями и распорядителями тех ценностей, которые первоначально еще принадлежали роду или общине, а затем все чаще становились собственностью самих вождей. Так, у меланезийцев полуострова Газель (о. Новая Британия) главари являлись хранителями всех общинных сокровищ — раковин, которые они должны были использовать для общественных нужд, но использовали и для своих целей, ссужая малоимущим. У северо-западных индейцев квакиютль вожди по наследству передавали считавшиеся неотчуждаемой собственностью рода сокровища — медные пластины. Отсюда и быстрый рост собственных сокровищ вождей квакиютль. Одному из них принадлежали 4 большие лодки, 4 раба, 40 шкур морской выдры и 120 лыковых накидок, другому — 4 большие лодки, 6 рабов, 60 меховых одеял и 200 лыковых накидок. Все же богатства не были полностью монополизированы родоплеменной верхушкой. Скапливались они также у наиболее трудолюбивых или наиболее удачливых из рядовых общинников.
Становление частной собственности происходило в острых противоречиях между новыми и старыми порядками. Пробивавшимся к жизни частнособственническим началам приходилось преодолевать и еще многочисленные коллективистические формы производства, и еще прочную психологию общинно-родовой эгали-тарности. Накопление отдельными семьями излишков не нужной им продукции как в натуральной форме, так и в превращенной форме сокровищ-было противно самому духу первобытнообщинных традиций, и от более имущих требовали, чтобы они так или иначе делились с менее имущими. Свою роль здесь играли также престижно-экономические традиции, получившие новый толчок в порядках эпохи классообразования.
Разбогатевший человек, в особенности если это был бигмен или вождь, чтобы не лишиться авторитета и влияния, должен был устраивать пышные пиры, щедро одаривать родичей, соседей и гостей, помогать нуждавшимся и т. п. Скупой богач не только лишался авторитета, но и мог лишиться имущества. Так, у некоторых оленеводческих народов Сибири в XVII—XVIII вв. отдельная семья не должна была иметь стада более чем в сто голов, а все поголовье сверх этого, если оно не раздавалось добровольно, отбиралось родственниками и соседями. Бывало, что скупца убивали. Хрестоматийным примером этого служит случай из быта папуасов, когда общинники заставили ближайших родственников богача застрелить его из лука со словами: «Ты не должен быть единственным богатым человеком, мы все должны быть равны, ты всего лишь равен нам». Более того, в некоторых обществах даже выработалось неприязненное отношение к самой возможности возникновения излишков. Например, у бемба Центральной Африки удачливого земледельца или бортника объявляли злокозненным колдуном. Такая психология делает понятным, почему в эпоху классообразования самое широкое распространение получили обычаи публичного уничтожения накопленного имущества. Во множестве обществ при погребении умершего, в особенности бигмена или вождя, его богатства демонстративно уничтожались. Бывало, что так же поступали при жизни: например, на некоторых островах Меланезии состоятельные лица систематически уничтожали запасы циновок, считавшихся здесь одним из мерил богатства.
В сопротивлении коллективистических традиций тенденциям накопления движимой собственности выявляется общая закономерность: от требования ненакопления или уничтожения к требованию раздачи. Именно так, в частности, обстояло дело со знаменитым потлачем северо-западных индейцев, давшим свое название всей совокупности потлачевидных институтов, и прежде всего торжественных пиров и раздач. На празднике потла-ча, пришедшем на смену уничтожению имущества в день смерти владельца и устраивавшемся по различным важным событиям жизни (получение имени, вступление в тайное общество, женитьба, похороны, поминки и пр.), его устроитель выставлял свои богатства и затем с гордостью раздавал гостям. Этим он обеспечивал себе и своим наследникам высокое общественное положение, приобретал авторитет и право на занятие почетных общественных должностей и, что также немаловажно, становился участником ответных потлачей, на которых йозвращал обратно, по крайней мере, значительную часть розданных богатств. По мнению ряда исследователей устроитель потлача со временем возвращал свои богатства сторицей. При всех обстоятельствах потлач, как и другие потлачевидные институты, не был лишь актом горделивого саморазорения. Даже и ограничивая прямое накопление частной собственности, он в диа-пектически противоречивой форме в конечном итоге способствовал развитию частнособственнических отношений.
Развитие частной собственности в эпоху классообразования отчасти тормозилось и другими порядками, в частности обычным сохранением коллективной собственности на землю,— это основное условие и всеобщее средство труда. В то время как движимое имущество, в том числе и орудия производства, уже становились частной собственностью отдельных семей, обрабатываемые земли, пастбища, сенокосы, охотничьи и рыболовные угодья по большей части оставались собственностью того или иного производственного коллектива. Между тем, пока существовала коллективная собственность на землю, частная собственность на движимое имущество имела второстепенный, подчиненный характер, потому что, как отмечал Маркс, «частная собственность, как противоположность общественной, коллективной собственности, существует лишь там, где... внешние условия труда принадлежат частным лицам» '. Индивидуализация труда и развитие частнособственнических начал с неизбежностью должны были привести к появлению частной собственности и на землю. Но зарождалась она в еще более ожесточенной борьбе, чем частная собственность на движимое имущество, и поначалу становилась возможной только за-пределами своей общины — на свободных землях. Отсюда широко распространенные на этой стадии развития обычаи преимущественных земельных нрав первопоселенцев, выступавших как традиционные главы вновь возникавшей общины, привилегированные старожилы, ритуальные «хозяева земли» и т. п. На землях своей общины обрабатываемые участки и особенно различные неземледельческие угодья очень долго продолжали оставаться неотчуждаемой собственностью коллектива, хотя отдельные семьи всячески стремились закрепить за собой право наследственного владения и даже полного, частнособственнического распоряжения своим наделом земли. Такое переходное состояние образует целый спектр, фиксируемый как этнографически, так и письменными источниками. Например, у ряда народов Африки или на большинстве островов Меланезии семья владела общинной землей лишь до тех пор, пока ее обрабатывала, но на о. Новая Каледония она сохраняла право и на необрабатываемый надел, а у древних германцев распоряжалась пашней как своей собственностью.
Особенно долго сохраняли форму коллективной собственности на землю кочевые и полукочевые скотоводы, хотя и у них очень часто распоряжение вождей пастбищами и водоемами, реализовавшееся через руководство перекочевками, граничило с фактической частной собственностью на то и другое. Но из-за кочевого образа жизни частнособственнические поземельные отношения у номадов никогда не складывались. Да и у земледельцев эти отношения, если и складывались в чистом виде, то, как правило, только уже в классовом обществе.
Замедленность становления частной собственности сказывалась и в том, что переход от коллективной собственности к частной редко совершался непосредственно. Многие исследователи выделяют промежуточную категорию обособленной собственности, т. е. собственности, уже обособленной от коллективной, но еще не создающей отношений эксплуатации и в этом смысле не частной. Промежуточной категорией, по-видимому, можно считать также групповую частную собственность, т. е. совместную частную собственность не одного, а нескольких лиц. Она не специфична для эпохи классообразования и существует даже в самых развитых классовых обществах, но в рассматриваемую эпоху получила особенно широкое распространение, очень часто предшествуя утверждению индивидуальной частной собственности. И обособленная, и групповая частная собственность характерны для экономической структуры свойственного данной эпохе типа семьи (речь о чем будет дальше).
Зарождение эксплуатации и общественных классов — классогенез. С появлением прибавочного продукта и частной собственности все более заметной становится общественная и имущественная дифференциация. В то время как у родоплеменной и общинной неохушки скапливались богатства, рядовые сородичи и общинники обладали лишь незначительными излишками не обладали ими совсем или даже испытывали лишения. По разным причинам рядовые сородичи и общинники оказывались в неравных условиях: сказывались неодинаковая численность и половозрастной состав семей, личные качества работников и всевозможные случайности. Это неравенство усугублялось тем, что престижно-экономическое отношения, в прошлом в основном межобщинные, стали все шире проникать внутрь общины. Тем самым сюда стал проникать и принцип эквивалентности дачи и отдачи, вытеснявший прежний принцип безвозмездной взаимопомощи. Теперь за материальную помощь, полученную сородичем или одно-общинником, ему приходилось расплачиваться — сперва в том же, а затем и в большем размере.
Нередко встает вопрос, какой вид расслоения — общественное или имущественное — предшествовал другому. Единодушного ответа на него нет. Большинство ученых считает, что оба они складывались одновременно: различия в общественных статусах способствовали имущественной дифференциации, а последняя постепенно вела к неравенству статусов членов общества. В то же время этнографии известно немало обществ, в которых неравные статусы их членов еще не повлекли за собой сколько-нибудь заметного экономического неравенства.
Возникновение прибавочного продукта и частной собственности не только усиливало общественную и имущественную дифференциацию, но и порождало отношения эксплуатации. Среди ранних видов эксплуатации различают эксплуатацию внутриобщинную (эндо-эксплуатацию) — кабальничество и зачатки феодализма и эксплуатацию межобщинную (экзоэксплуата-цию) — военный грабеж, контрибуции и данничество. Промежуточное между ними положение занимало рабство, или рабовладение,— наиболее заметный и поэтому лучше всего изученный вид эксплуатации.
В первобытной, в особенности раннепервобытной, общине, не располагавшей регулярным избытком продукции, рабство, как и другие формы эксплуатации, было невозможно. Поэтому захваченных в межплеменных схватках боеспособных мужчин здесь обычно умерщвляли, а женщин и детей адоптировали, делая их полноправными членами племени-победителя. Иногда, особенно в тех случаях, когда нужно было возместить потерю убитых в бою, адоптировали и взрослых мужчин. Так, по одному из сообщений XVII в., у некоторых племен североамериканских индейцев военнопленных передавали тем семьям, которые потеряли близких родственников. «Если пленников принимали, наступал конец их бедам: их одевали наилучшим образом, они были совершенно свободны, хотя и не могли вернуться в свою страну, и пользовались всеми правами того, на чье место были приняты. Но чаще их отвергали, и они погибали в пытках».
Появление регулярного избытка продукции сразу же сделало возможным использование труда военнопленных. Теперь их стали намного чаще адоптировать на правах младших членов семьи, делая тем самым первый шаг к учреждению рабства. Существует мнение, что первоначально рабы становились собственностью всей общины и что таким образом древнейшее рабство было коллективным, или общинным. Но подобная форма нигде четко не зафиксирована ни исторически, ни этнографически, и, по-видимому, ее реконструкция должна быть оставлена. Это подтверждается и тем, что первых рабов трудно отличить от младших домочадцев. Они использовались преимущественно в домашнем хозяйстве, выполняя самые непрестижные работы. Так, у юкагиров они помогали женщинам, у нивхов заготовляли дрова, носили воду, готовили пищу, кормили собак. Рабы жили вместе с хозяевами, спали с ними под одной крышей, ели за одним столом. В других случаях они могли поселяться в отдельных жилищах и иметь собственное небольшое хозяйство, помогая по хозяйству и своим владельцам. Обращение с ними было сравнительно мягким, и в большинстве случаев раб пользовался определенными личными и имущественными правами. Во многих обществах рабы поначалу наследовали своим хозяевам, вступали в брак со свободными, участвовали в общественной и религиозной жизни. Обычаи запрещали продажу, убийство и даже жестокое обращение с рабом, который в случае недовольства хозяином был вправе уйти к другому владельцу. Особого присмотра за рабами не было, так как, находясь в сносных условиях, раб обычно не стремился к побегу. К тому же у многих племен ему было и некуда бежать: попавший в плен считался утратившим покровительство духов и не принимался сородичами обратно. В ряде обществ рабство вначале не было пожизненным, и раб, пробыв в этом состоянии несколько лет, становился полноправным соплеменником. Освобождение раба считалось актом великодушия и щедрости, достойным поступком. Став пожизненным, рабство не сразу стало наследственным: в зависимости от степени развития рабовладения дети, внуки или правнуки раба получали свободу. Эта примитивная форма рабства, при которой рабы экономически еще не занимают особого места в производстве, а юридически близки к младшим членам семьи, получила название домашнего, или патриархального, рабства. Термин «патриархальный» здесь применяется в смысле «простой», «примитивный», а не как свойственный именно мужевластию-патриархату.
С ростом общественного производства расширялась сфера приложения рабского труда и открывались возможности для увеличения числа рабов. У северо-западных индейцев рабы использовались уже не только для домашней работы, но и при устройстве рыболовных запруд, постройке домов и лодок, ловле и заготовлении впрок рыбы, в качестве гребцов, в собирательстве и т. п. Сравнительно мало применялся рабский труд лишь в работах, считавшихся почетными, например в охоте и зверобойном промысле. Сходным образом у земледельческих индейских племен рабы применялись в земледелии преимущественно там, где оно считалось непрестижным женским занятием. Но так или иначе число рабов росло. У тех же северо-западных индейцев оно достигало 15—20, а в некоторых племенах даже 30 % населения. Расширились источники рабства: к захвату военнопленных добавились рождение в неволе и работорговля. Положение рабов резко ухудшилось. Рабы не могли владеть собственностью и жениться по своему усмотрению. Даже и разрешенный им брак не имел общественного значения и считался как бы простым сожительством. В знак отличия от свободных они должны были коротко стричь волосы. Обращение с рабами было жестоким; кроме того, так и в древней Спарте, практиковались периодические массовые нападения на хижины рабов, чтобы посеять ужас и предотвратить восстания. Широко бытовало ритуальное умерщвление рабов, например, при постройке новых домов и лодок, во время инициации и на похоронах. Это был остаток более архаичного обычая убивать пленных, отчасти приобретший новую функцию — терроризировать рабов и еще возможный ввиду того, что потребность в рабской рабочей силе оставалась все же ограниченной.
Положение рабов у северозападных индейцев с теми, или иными специфическими чертами характерно и для других обществ эпохи классообразования, в которых домашнее рабство начинало превращаться в рабство производственное. Повсюду здесь рабы из младших домочадцев трансформировались в лишенную средств производства бесправную группу населения со своим особым местом в общественном производстве.
Возникновение рабовладения имело и другие последствия. Уже домашнее рабство ускоряло и усиливало расслоение среди свободных общинников. Пленные, как и другие виды военной добычи, становились собственностью прежде всего представителей родоплеменной и общинной верхушки. Эксплуатируя рабов, они поднимали свой общественный престиж и увеличивали свои богатства. С развитием частной собственности это приводило к тому, что в их руках оказывались большие и лучшие пашни, стада, промысловые угодья, запасы ремесленных изделий. Естественно, что одновременно происходило обеднение другой части членов общества, подчас совсем нищавших и лишавшихся возможности вести самостоятельное хозяйство. Прибегая к займам, некоторые из них попадали в долговую кабалу, кончавшуюся продажей или самопродажей в рабство. В ряде обществ положение долговых рабов-соплеменников отличалось от положения других рабов: их рабское состояние было ограничено во времени, обращение с ними было мягче, их личные права — шире (например, включали запрет продавать их за пределы племени). Тем не менее прежние источники рабства — захват на войне, рождение в неволе и работорговля — пополнились еще одним — долговым, или кабальным, рабством соплеменников.
Способствуя общественному и имущественному расслоению, рабство оказывало свое влияние и на развитие внутриобщинных видов эксплуатации, хотя они могли складываться и совершенно независимо от рабства. Те обедневшие общинники, которые сохраняли свое маленькое хозяйство и личную свободу, должны были время от времени прибегать к натуральным или денежным займам у богатых родственников и соседей. На этой основе возникали кабальные виды эксплуатации: отработка в хозяйстве заимодавца, ростовщичество и особенно издольная аренда средств и орудий производства.
В последнем случае малоимущий общинник, позаимствовав у богача, например, зерно для посева, тягловую упряжку или несколько голов молочного скота, расплачивался с ним частью произведенного продукта. Подобная издольщина иногда также в конце концов приводила к долговому рабству, но чаще, напротив, надолго консервировалась и прикрывалась архаичными традициями, позволявшими придать эксплуатации видимость родственной или соседской взаимопомощи. Этот порядок получил, в частности, универсальное распространение в полукочевых и кочевых скотоводческих обществах, где крупные собственники, наделяя бедноту скотом «на подой», «в настриг», «под съезд» и т. д., обеспечивали себе одновременно и получение прибавочного продукта, и зависимость «облагодетельствованных» родственников или соседей. Такая издольщина в кочевом скотоводческом хозяйстве обозначается в советской литературе казахским словом «саун», «саунные отношения». Кабальная эксплуатация, или кабальничество, долгое время рассматривалась как одна из форм примитивного феодализма, но теперь такой взгляд признан ошибочным. Кабальничество — особый вид эксплуатации, соединяющий в еще слабо расчлененной форме как экономическую, так и личную зависимость в положении человека, работающего и в собственном хозяйстве, и в хозяйстве эксплуататора.
Для другого вида внутриобщинной эксплуатации было характерно то, что ее объектом постепенно становились и вполне самостоятельные в экономическом отношении люди. Выше мы видели, что уже до того, как разного рода руководители стали присваивать себе богатства коллективов, распоряжение этими богатствами давало им возможность приумножить свое влияние и имущество. По мере усиления руководителей усиливался их контроль над хозяйственной жизнью коллективов, а вместе с тем и их возможности получения относительно большей доли в совокупном общественном продукте. Расходы общества на содержание лиц, занимавшихся организаторско-управленческой деятельностью, все больше превышали их непосредственные потребности и из формы разделения труда между работниками и организаторами становились формой эксплуатации первых вторыми. Для этого перераспределения продукта по вертикали некоторые советские этнографы используют принятый в западной литературе термин «редистрибуция»; другие считают его вуалирующим отношения эксплуатации. Подобная эксплуатация могла быть более или менее скрытой: от традиционных отчислений на страховые и иные нужды коллектива до «даров» непосредственно руководителям. Но во всех случаях отчуждение прибавочного продукта у экономически самостоятельных, располагавших всеми средствами производства работников их организаторско-управ-ленческой верхушкой, олицетворявшей в себе власть общины над землей и людьми, по сути дела было уже прафеодальной, или примитивно-феодальной, эксплуатацией. Отсюда начиналось развитие к собственно феодальным формам, связанным с присвоением социальной верхушкой непосредственных прав на землю и сидящих на ней людей. Это развитие относительно хорошо изучено на африканском, океанийском и другом этнографическом материале. Так, у меланезийцев вожди, как правило, еще не получали никаких приношений, но, ведая богатствами общин, широко использовали их для собственного обогащения. У маори Новой Зеландии они уже получали от рядовых общинников посильные «дары», и их земельные наделы были больше наделов других общинников, но они еще не посягали на общинные земли. На Фиджи они пытались претендовать на земельную собственность общин. На островах Тонга вся земля рассматривалась как собственность вождей, про-, стые же общинники не должны были под угрозой смерти переходить от одного землевладельца к другому и несли в их пользу обязательные, хотя и не зафиксированные точно, повинности. На Таити повинности были зафиксированы и тем самым процесс практически завершен.
Простейшим видом межобщинной эксплуатации были военные грабежи, получившие в эпоху классообразования заметное распространение вместе с появлением и ростом богатств. Чтобы избежать грабежей, слабые общины и племена нередко соглашались платить своим более сильным соседям сначала единовременную контрибуцию, а затем и более или менее постоянную дань. Так распространилось кое-где известное и на стадии позднепервобытной общины данничество — вид эксплуатации, состоящий в регулярном отчуждении прибавочного продукта победителями у побежденных, но в основном не утративших прежней экономической и социально- потестарной структуры коллективов. Данники располагали собственными, не принадлежавшими получателям дани средствами производства и эксплуатировались посредством внеэкономического принуждения, которое распространялось не на отдельные личности, а на весь коллектив. Получал дань также поначалу весь коллектив, но со временем это право все больше присваивалось его руководящей верхушкой. Как и грабительские войны или контрибуции, данничество — особый примитивный вид эксплуатации. В то же время по своей сути (производство прибавочного продукта в собственном хозяйстве работника, внеэкономическое принуждение) оно близко к феодальной эксплуатации, в которую чаще всего и перерастало в своем дальнейшем развитии. Так было, например, у раннесредневековых славян, кельтов, германцев, арабов, японцев, у которых одним из источников феодализации было данничество. В других случаях данничество было одним из источников складывания рабовладельческих отношений, однако в таких их своеобразных полурабовладельческих-полукрепостнических формах, которые лучше всего представлены спартанской илотией, фессалийской пене-стией, критской кларотией и т. д.
Какие из ранних видов эксплуатации исторически старше других? Ответить на этот вопрос с уверенностью трудно. Этнография застала перечисленные виды эксплуатации не всегда в одних и тех же, но приблизительно в одинаковых по уровню социально-экономического развития обществах Меланезии, Тропической Африки, Южной и Северной Америки, стоявших на начальных ступенях разложения первобытнообщинного строя. Поэтому одни исследователи считают начальным видом эксплуатации рабство, другие — эксплуатацию рядовых общинников, некоторые — данничество, хотя ни одна из этих точек зрения не подкреплена широким историко-этнографическим материалом. Однако некоторые факты для суждения по данному вопросу все же имеются. У племен с высшим присваивающим хозяйством постоянно встречаются домашнее рабство, эксплуатация экономически неполноценных общинников и межобщинная эксплуатация, а у племен с производящим хозяйством наряду с этими формами — также и эксплуатация основной массы общинников организаторско-управлен-ческой верхушкой общины. Первая группа видов эксплуатации вообще проще, так как при них не требуется общественная организация труда и упорядоченная сеть перераспределения продукта по вертикали. Это косвенно указывает на относительно большую элементарность, а тем самым и легкость возникновения видов первой группы. Поэтому можно думать, что во многих случаях они подготовили почву для сложения более развитых видов второй группы.
Для сравнительной оценки ранних видов эксплуатации важен не столько их исторический приоритет, сколько их исторические судьбы. Примитивные данничество и кабальничество, какое бы широкое распространение они не получали в распаде первобытного общества, не составляли самостоятельных способов производства и в дальнейшем всегда превращались во второстепенные, побочные методы отчуждения прибавочного продукта. Напротив, зачатки рабовладения и феодализма, в своем развитии перерастали в классические рабовладельческий и феодальный способы производства антагонистического классового общества. Недаром именно на них обратил внимание Энгельс, рассматривая в «Анти-Дюринге» два сопутствующих друг другу основных процесса классообразования, из которых один связан с обособлением в господствующий класс лиц, связанных с организаторско-управленческой деятельностью, а второй — с развитием рабовладельческих отношений '.
С углублением общественно-имущественного расслоения и ростом эксплуатации в разлагавшемся первобытном обществе началась поляризация групп населения, различавшихся по своему месту в системе производства, отношению к средствам производства и роли в общественной организации труда, т. е. общественных классов. Появление общественных классов было тем рубежом, который отделял первобытнообщинную формацию от первой классовой, но их зарождение происходило уже в процессе распада первобытного общества. При этом в зависимости от экологии и конкретно-исторических условий признаки формирующихся классов могли быть более или менее выраженными. Так, в Тропической Африке, практически не знавшей земельного голода, собственность господствующего класса на землю долго не получала развития, а в Океании она сложилась сравнительно рано. По тем же причинам у кочевых скотоводов не оформилась собственность социальной верхушки на пастбища, хотя многие их группы переступили порог классового общества.
Классовое расслоение было качественно иным, нежели предшествовавшее ему общественно-экономическое расслоение. Наряду со своими экономическими основаниями оно получало несравненно более полное социальное и идеологическое оформление. Так, уже на исходе эпохи классообразования свобода и рабство часто настолько противополагались друг другу, что в принципе несравнимыми считались статусы не только свободного и раба, но и свободнорожденного и несвободнорожденного. Подобная же противоположность складывалась и в среде самих свободных. Богатая и влиятельная социальная верхушка обособлялась в наследственную знать, претендовавшую на неизменное главенство, особое почетное положение, благородство происхождения, специфические знаки отличия и другие привилегии. Беднота, рядовые общинники противопоставлялись им как безродные, простолюдины, чернь. В ходе классообразования возникали и более сложные системы, генетически связанные с соподчинением старших и младших линий родства, привилегированных и непривилегированных профессиональных групп, завоеванных и завоевателей и т. п. Например, в ряде обществ Полинезии, Тропической Африки, а также у части кочевых скотоводов значительное распространение получил так называемый конический клан, или рэмидж *, в условиях которого социальный статус людей и целых родственных групп определяется степенью их генеалогической близости к родоначальнику. В той же Полинезии и на западе Тропической Африки, а также в Южной Аравии, Египте и особенно в Индии большую роль в классообразовании сыграла система каст * как иерархизированных замкнутых профессиональных групп, нередко к тому же восходящая к подчинению одних племен другими. Одни из таких систем, как конические кланы, после перехода к классовому обществу стирались, другие, как касты, сохранялись, но даже самые устойчивые из них, усложняя социальную дифференциацию, не препятствовали основному делению общества на богатую наследственную знать и более или менее зависимую от нее бедноту.
Складывание государства и права — политогенез. Усложнение общественного производства требовало укрепления организационно-управленческой функции, т. е. функции власти. К тому же общественное и имущественное расслоение порождало противоречия и конфликты. Привилегии и богатства верхушечных слоев общества нуждались в охране от посягательств со стороны рабов, простолюдинов, бедняков. Традиционные родоплеменные органы власти, проникнутые духом первобытной демократии, были для этого непригодны. Они должны были уступить место новым формам сперва потестарной, а затем и политической организации.
Одной из важнейших таких форм были мужские, или тайные, союзы. Некоторые ученые их различают, называя мужскими союзами те, в которые входили все мужчины, а тайными — объединявшие не всех, а только часть мужчин. По-видимому, тайные союзы выросли из мужских, но функции их настолько близки, что они могут рассматриваться как единый эволюционирующий институт.

Выше мы видели, что в позднепервобытных общинах имелись мужские дома, где устраивались собрания и проходила культовая жизнь мужчин рода. В эпоху классообразования они стали организационными центрами особых союзов, включавших как родственников, так и неродственников, в том числе членов разных общин. Во многих обществах (оджибве Северной Америки, йоруба Тропической Африки и др.) союзы в своем развитии превратились в объединения главным образом богатых людей, так как для вступления в них требовались крупные натуральные или денежные взносы, устройство дорогостоящих пиров и т. п. Этим же было обусловлено и приобретение общественных рангов иногда вплоть до главенства в союзе. Зато союзы вырывали своих членов из-под власти традиционной родоплеменной организации, защищали их влиятельное положение и собственность, терроризировали всех недовольных. Например, глава союза Дук-Дук на Новой Гвинее присвоил себе право табуировать плодовые деревья и целые плантации членов союза, насаждая и охраняя таким образом их частную собственность. Нередко, как, например, в ряде обществ Западной Африки, союзы вообще оттеснили на задний план родоплеменные органы власти и превратились в могучие межплеменные организации, завладевшие функциями охраны общественного порядка, отправления суда, решения вопросов войны и мира.
Мужские, или тайные, союзы имели широкое распространение в Меланезии и Западной Африке, были известны в Микронезии, Полинезии, Индонезии и Америке, а в пережитках также у ряда древних и современных народов Старого Света (древние греки и римляне, кельты, германцы, китайцы, народы Средней Азии). Существовали и женские союзы (Меланезия, Микронезия, Северная Америка, Западная Африка), но они имели намного меньшее распространение и нигде, кроме Западной Африки, не пользовались сколько-нибудь заметным влиянием. В целом подобного рода союзы как органы зарождавшейся государственной власти были все же не универсальны. Тем большее значение имели процессы трансформации в эту эпоху власти родопле-менных и общинных лидеров.
Дифференциация деятельности и усложнение соци-ально-потестарной жизни в эпоху классообразования повели к тому, что теперь в разных сферах жизни уже нередко имелись свои лидеры — руководители для мирного времени, военные предводители, жрецы, реже судьи. Такое разделение функций было не обязательным (две и даже три из них могли находиться в руках одной категории лидеров), но достаточно частым. Тем не менее даже разделенная власть становилась не слабее, а крепче, так как по самой своей природе она все заметнее отличалась от первобытной власти.
Руководителей для мирного времени в литературе обычно обозначают как родоплеменную знать, или ро-доплеменную аристократию. И действительно, с монополизацией руководства общественным производством и перераспределением общественного продукта и носители родоплеменной власти, и сама их власть все больше отделялись от народа. Распоряжение общественным продуктом позволяло таким руководителям окружать себя ораторами, вестниками, советниками, личными стражами и палачами и т. п. Власть их была особенно велика тогда, когда они одновременно были военными и (или) религиозными лидерами. В первом случае в их руках оказывался такой аппарат прямого принуждения, как военные дружины, во втором — такое средство идеологического и психологического воздействия, как религия.
Военные предводители могли выходить из среды как родоплеменной знати, так и прославленных воинов-простолюдинов. С развитием в эпоху классообразования военной деятельности они нередко оттесняли на задний план или совсем вытесняли других лидеров. Так было, например, у индейцев-ирокезов в XVIII в., у которых два традиционных военных предводителя из племени сенека с нарастанием военной активности из второстепенных лидеров сделались главенствующими. В то же время именно удачливым и добычливым военным предводителям было легче всего обзавестись сильной, преданной им дружиной, спаянной не столько родопле-менными связями, сколько общностью военно-грабительских интересов. Опираясь на такую дружину, предводитель имел возможность ломать старые традиции и навязывать соплеменникам свою волю. Родоплеменной знати, если она вообще сохраняла какие-то позиции в управлении, постоянно приходилось уступать место военному предводителю и его ближайшему окружению— старшим дружинникам, но, будучи заинтересована в крепкой власти и надежной защите своей собственности, она не слишком решительно сопротивлялась новым тенденциям. Тем более приходилось смиряться рядовым соплеменникам, частью подкупаемым военной добычей, частью устрашаемым военной силой.
Реже на передний план выдвигались религиозные лидеры, но зато очень часто другие лидеры присваивали себе также и религиозные функции, тем самым освящая, сакрализуя свою власть. Во многих обществах считалось, что такие носители власти обладают сверхъестественной благодатью, харизмой *, и являются связующим звеном между высшими силами и простым народом. Понятно, что это не могло не оправдывать все действия сакрального лидера, в том числе и направление на ломку демократических традиций.
Укрепление, бесперебойное функционирование и стабильность власти в эпоху классообразования требовали ее институциализации как власти наследственной. Только наследственная передача власти могла обеспечить надежную трансляцию опыта руководства в бесписьменном обществе; только она гарантировала, что новый носитель власти будет наделен харизмой, которая, как считалось, являлась достоянием не только самого сакрального лидера, но и его ближайшей родни. Наследственное лидерство было известно уже на стадии раннепервобытной общины (например, части аборигенов Австралии и бушменам), но скорее как исключение. Теперь исключением стало ненаследственное главенство типа бигменства, при котором сын лидера имел только относительно большие возможности приобрести статус отца, правилом же — наследование власти. В современной литературе наследственного лидера эпохи классообразования. в отличие от всякого другого, все чаще обозначают прилагаемым только к нему термином «вождь».
От этого термина в настоящее время, в свою очередь, производят обозначение организации власти в развитых предгосударственных обществах — вождествах. Всякое вождество возглавляется вождем, но не всякий вождь, т. е. наследственный лидер эпохи классообразования, возглавляет вождество. Вождество — это только крупное потестарное образование, как правило, не меньше, чем племя, и имеющее несколько звеньев субординации (вождь, субвожди, старосты). Власть в вождестве может быть как, условно говоря, аристократической, так и военной; часто она сакрализована (так называемые сакральные вожди и вождества), яркий пример чего дают предгосударственные образования Полинезии и Тропической Африки. Для вождеств характерна далеко простирающаяся власть правителя над народом, нередко включающая право жизни и смерти. И хотя эта власть все же еще ограничена теми или иными, подчас ритуализованными традициями, она уже оторвалась от родоплеменной организации и использовалась общественной верхушкой против собственного народа.
По большей части именно в вождествах завершалось превращение потестарной организации в политическую, или государственную, представлявшую собой более или менее открытую классовую диктатуру. Ее важнейшим признаком было появление особой, не совпадающей непосредственно с населением, отделенной от него общественной, или публичной, власти, располагающей аппаратом управления и принуждения. Вождь превращался в правителя — князя, короля, царя и т. п. Его ближайшие родственники и другие помощники становились советниками в центре и наместниками на периферии со своим штатом помощников для отправления организаторской функции государства. Дружина превращалась в войско, с помощью которого государство подавляло сопротивление эксплуатируемых масс и вело как оборонительные, так и захватнические войны; впрочем и население обычно еще оставалось вооруженным. Особым органом государственной власти становился суд с его неизбежными придатками — тюрьмами и палачами;_су-допроизводство осуществлялось как самим правителем, так и его помощниками и наместниками, а также специальными судьями.--Еще один рычаг государственной власти, предназначенный для идеологического воздействия на массы, составляли органы подвергшегося классовой трансформации религиозного культа; к нему мы еще вернемся дальше.Зачатки всех этих органов власти имелись и в вождествах, но только с их институ-циализацией вождества превращались в ранние государства.
"Другим важным признаком политической организации был переход от добровольных форм перераспределения прибавочного продукта и приношений вождям к упорядоченному налогообложению. ■ Возможность к этому давало то же отделение публичной власти с ее аппаратом насильственного подавления и идеологического воздействия. Предгосударственные отчисления в страховые фонды и приношения вождям не всегда легко отличались от государственных податей.)Отличие часто видят к фиксированности податей, но и фиксированные подати иногда, как кое-где в Океании и Тропической Африке, появлялись уже в догосударственное время.
Еще одним общим признаком государственного устройства было разделение населения не по родопле-менному, а по территориальному принципу Возникали округа, волости и т. д., не совпадавшие с прежними родоплеменными единицами, хотя еще иногда и сохранявшие их названия. Это было конечным результатом давнего процесса перехода от кровнородственных связей к соседским. Вместе с тем введение территориального деления ослабляло остатки родоплеменной солидарности и там, где власти были в этом заинтересованы,— влияния старинной родоплеменной знати. Правда, на первых порах подразделение населения по территориальному признаку было еще неполным и непоследовательным. Так, в Западной Европе согласно раннесредне-вековым «варварским» узаконениям каждый человек судился по своему племенному праву. В Тропической Африке и в некоторых других регионах и после появления государства нередко в основном сохранялось ро-доплеменное подразделение подданных. Но в целом политическое и территориальное устройство настолько взаимосвязаны, что многие исследователи рассматривают территориальное деление как критерий возникновения государственности.
Таким образом, ни один признак государственности не был самоочевидным рубежом, разделявшим по-тестарную и политическую организацию общества Не было таким рубежом и обязательное сочетание всех трех признаков, так как в конкретной истории народов одни признаки могли появляться раньше, другие — позже. Вывод о возникновении ранней государственности обычно делается на основе развитости и выраженности перечисленных признаков, а также присутствия не одного, а хотя бы двух из них/
В процессе становления государства формировалась и неотделимое от него право. Оно складывалось путем расщепления первобытных мононорм на право, т. е. совокупность норм, выражающих волю господствующего класса и обеспеченных силой государственного принуждения, и нравственность (мораль, этику), т. е. совокупность норм, обеспеченных только силой общественного мнения. Право, в том числе и становящееся право, по своему содержанию в каждом обществе едино, хотя в многоплеменном обществе и может различаться по форме в разных племенах; мораль даже по содержанию различна в разных общественных слоях, а затем классах. В процессе разделения общества на классы господствующая верхушка общества отбирала наиболее выгодные для нее нормы и, видоизменяя их применительно к своим нуждам и духу времени, обеспечивала их принудительной силой государства. Это были и нормы, регулирующие хозяйственную жизнь общества, и нормы, обеспечивающие его целостность, и — что особенно показательно— нормы, защищающие собственность и привилегии социальной верху.шкиНапример, если раньше в случае кражи большое значение придавалось тому, сородичем или чужаком совершен поступок, и сородича обычно лишь принуждали вернуть похищенное, то те-перц/всякое посягательство на собственность влекло за собоинаказание, а посягательство на собственность представителей социальной верхушки каралось особенно жестокоуЗа него брали многократное возмещение, обращали ~в рабство, калечили, убивали Тягчайшее в прошлом преступление — нарушение экзогамных запретов — у многих народов перестало быть преступлением, зато нарушение сословно-кастовых брачных запретов теперь подчас влекло за собой суровое наказание. | При нанесении побоев, увечье, убийстве, при оскорблении словом первостепенное значение приобрел вопрос не о родоплеменной, а о социальной принадлежности сторон. Например, во многих племенах кровь благородного оценивалась вдвое и втрое выше, чем кровь простолюдина, а часто она вообще не имела цены, т. е. не подлежала материальному возмещению/
Источником первоначального права были не столько законодательные акты или даже устанавливающие прецедент судебные решения, сколько санкционированные государственной властью мононормы, или обычаи, эпохи классообразования/ Поэтому древнейшее право получило название обычного права (на мусульманском Востоке — адата *). Иногда обычным правом называют и сами обычаи эпохи классообразования или, еще шире и неопределеннее, социальные нормы в первобытном обществе вообще.-Но это неточно, так как права в строгом смысле этого слова не могло быть там, где еще не было государства. В других случаях обычным правом называют уже санкционированное государством, но еще не записанное, не кодифицированное, так называемое неписаное право. Это также неточно, так как определяющим признаком права является не форма его бытования, а его классово-обусловленный и государственно-принудительный характер. Известны общества (например, в Тропической Африке и на Северном Кавказе), где в условиях ранней государственности существовало еще не записанное право. Все же поскольку возникновение государственности сопровождается появлением упорядоченной письменности, обычное право в раннеклассовых обществах, как правило, уже записано и только на стадии своего становления в предклассовых обществах остается неписанным>
Вариативность и инвариантность в процессах вызревания институтов классового общества. Как отчасти уже можно было видеть, становление частной собственности, классов и государства достигалось не в единообразных, стандартных формах. Идя разными путями и под действием различных механизмов, эти процессы отличались значительной вариативностью/
Это в известной мере относится уже к экономической основе данных процессов — складыванию частной собственности на основное условие производства. Если в ряде обществ Океании в предклассовое время стала известна частная собственность на землю, то в Тропической Африке ее не знали многие раннеклассовые образования. Большая вариативность была свойственна процессу классообразования, в котором ту или иную роль играли конкретная история, экология, военная активность, развитие обмена и другие факторы. Могут быть выделены три основных пути классообразования и соответственно становления государственной власти, условно называемые аристократическим, плутократическим и военным.
Аристократический путь связан с сохранением старинной родоплеменной верхушкой своих экономических и потестарных позиций, что позволяло ей монополизировать, а затем и узурпировать перераспределение общественного продукта. Основным практиковавшимся при этом способом эксплуатации был обозначенный выше как прафеодальный, хотя попутно могли использоваться рабство, кабальничество и межобщинная эксплуатация. Формой предгосударственной власти, возникшей на этом пути, были вождества — как сакральные, так и несакральные.
Плутократический путь связан с выдвижением бигменов, осуществлявших преимущественно кабальные формы эксплуатации и пользовавшихся ненаследственной властью. Распространение бигменства на Новой Гвинее, казалось бы, характеризует его как стадиально ранний этап классообразования и политогенеза, но бигмен-ство известно и в намного более развитых обществах Юго-Восточной Азии. Этот путь и его соотношение с другими путями становления классов и государства еще плохо изучены.
Широкое распространение имел военный путь основных процессов эпохи, связанный с бурным развитием военной активности. Конечно, войны существовали и раньше — из-за нарушения племенных границ, убийства соплеменника, похищения женщины, предполагаемой магической «порчи» и по другим поводам. Однако, как правило, они имели эпизодический характер. Теперь, с появлением богатств и жажды наживы, положение изменилось: грабеж давал возможность быстрого обогащения. Поэтому эпизодические столкновения превратились в регулярные, массовые и организованные — войны в собственном смысле слова. Войны, которые стали вестись ради грабежа, сделались как бы постоянным промыслом. Победители забирали с собой все, что представляло ценность — сокровища, скот, рабов, а затем, с ростом населения, начали захватывать и соседние земли. Превращение войн в постоянный промысел способствовало развитию военной техники и военной организации. Появилось отличное от охотничьего специализированное наступательное и оборонительное вооружение — боевые копья и палицы, мечи, щиты, латы, панцири, шлемы. Вокруг селений возникли земляные валы, рвы, палисады. К началу железного века во многих странах Евразии распространились особые укрепленные убежища — крепости, боевые башни и т. п., где население спасало жизнь и имущество во время вражеских набегов. Усложнилась и усовершенствовалась тактика нападения и обороны, потребовалось упорядочение ведения совместных военных действий. Начала меняться сама психология людей эпохи классообразования: грабеж стал считаться почетным занятием, мирный труд — непрестижной и даже постыдной деятельностью для настоящего мужчины.
В этих условиях преимущественными способами получения прибавочного продукта становились экзоэк-сплуатация и рабство, а соответствующей им формой становления политической власти — военное предводительство. Возникала специфическая форма организации общества на стадии перехода от первобытнообщинного строя к государству, которую Маркс и Энгельс вслед за Морганом назвали военной демократией. Это была еще демократия, потому что сохранялись такие первобытные демократические учреждения, как народное собрание, совет старейшин, племенной вождь. Но это была уже иная, военная демократия, потому что народное собрание было собранием лишь вооруженных воинов, а военный вождь и его старшие дружинники захватывали все больше богатств и власти.
Военная демократия до недавнего времени рассматривалась как универсальный путь классообразования и становления государства. Теперь многие советские ученые считают, что, хотя в эпоху классообразования военная активность почти всегда играла заметную роль, говорить о ней можно применительно не ко всем, а лишь к значительной части обществ. Наибольшее выражение она получила у племен, соседствовавших и воевавших с классовыми обществами — например, ранних германцев или норманнов. К тому же обращено внимание на то, что военная демократия никогда не перерастала непосредственно в классовое общество. В процессе классообразования и политогенеза она развивалась в военную иерархию, в которой остатки прежней демократии вытеснялись иерархическим соподчинением воинов, дружинников, военачальников. Примеры таких обществ, которые могут быть определены как вождества военного типа, дают германские племена или южноафриканские зулусы эпохи европейской колонизации.
Варианты классообразования и политогенеза имели свои субварианты, например, уже известные нам сакральные и несакральные вождества. Вариативность процессов эпохи иногда сказывалась и иначе: хотя становление частной собственности, зарождение общественных классов и складывание государства шли параллельно, в определенных конкретно-исторических условиях один из этих процессов мог временно опередить другие. Но при всех обстоятельствах сущность вызревания институтов классового общества оставалась инвариантной. Она состояла в том, что возникшая частная собственность порождала ту или иную форму классовой дифференциации, которая, в свою очередь, требовала оторванных от народа органов политической власти.
Такое понимание сущности основных институтов эпохи противостоит еще иногда встречающемуся в литературе пониманию этих институтов как имеющих «естественное» происхождение, свойственное самой природе человека. Согласно этой «естественной» теории, частной собственностью была уже личная собственность членов раннепервобытной общины, отношениями эксплуатации — межполовое разделение труда, а зачатками государственной власти — власть главы семьи или общинно-родового главаря. «Естественная» теория находится в таком несоответствии с объективно истолковываемыми данными первобытной истории, что в настоящее время сторонников у нее немного. Мало сейчас приверженцев и у теории насилия, согласно которой классовое общество возникло в результате завоевания одного общества другим, составившим господствующий класс и создавшим для закрепления своей власти государственную организацию. На смену этим пришли некоторые более изощренные теории интерпретации процессов становления классов и государства. Такова в особенности теория «взаимной эксплуатации». В основе ее лежат некоторые реальные факты: большинство ранних форм эксплуатации постепенно вырастало из обычаев, свойственных первобытнообщинному строю, долгое время сохраняло обличье общинно-родовых институтов, казалось взаимовыгодным обеим сторонам и в какой-то мере действительно было таковым. Так, содержание организаторов работниками отвечало хозяйственным интересам общины, издольщина выросла из взаимопомощи и т. д. Но это рациональное зерно теории «взаимной эксплуатации» сильно гипертрофировано. Одно дело — видеть диалектически противоречивый процесс генезиса эксплуатации и совсем другое — трактовать уже сложившиеся отношения эксплуатации как взаимовыгодные. Из чего бы ни исходили создатели теории «взаимной эксплуатации», она притупляет остроту социальных противоречий в любом антагонистическом классовом обществе.
Легенда о добровольном рабстве

 
Разместил: admin

 

Www.IstMira.Com