АНТИЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК В МИРЕ ЛИТЕРАТУРЫ, НАУКИ И ИСКУССТВА

Начало железного века совпало по времени с формированием в круге земель культуры, которую называют античной. Название это условно, ибо «античность» в переводе означает «древность». Более древняя культура II тысячелетия до н. э. на эгейском побережье Малой Азии, островах Эгейского моря, на Балканском полуострове была предшественницей античной. Античная культура оформилась после разрыва, заполненного переселениями народов и уничтожением эгейских дворцов и складывавшихся вокруг них поселений. Эгейская культура сосредоточивалась в стенах дворцов, где она была достоянием знати, чиновников и жречества. Центрами же античной культуры, носившей более демократический характер, становятся возникающие города. В ходе колонизации она распространяется в огромном племенном мире и завоевывает необозримые пространства всей ойкумены.
От слова к письменности. В конце II тысячелетия в расположенных на восточном побережье Средиземного моря торговых городах-государствах Финикии создается алфавитное письмо из 22 букв, обозначающих не слова и слоги, а согласные звуки. Греки усовершенствовали финикийский алфавит: каждому из 24 знаков греческого алфавита соответствовал согласный или гласный звук языка. О заимствовании греками алфавита финикийцев говорят названия греческих букв («альфа», «бета», «гамма», «дельта» и т. д.), соотносимые с финикийскими знаками, их формой и названиями, а также порядком.
Гомер. Словесность у греков, как и у многих других народов древности, началась с эпоса. Это вид поэзии, повествующий о богах и героях, о начале мира, о знатных родах и городах, о начале земледелия и судоходства. От этой огромной словесности сохранилась лишь ее вершина — «Илиада» и «Одиссея», приписываемые Гомеру. Однако не с нее начинается долгая эпическая традиция. Время ее начала — «темные века», а быть может, даже микенская эпоха. Очагом формирования гомеровского эпоса была Иония. В древности ничего о Гомере не знали, споря даже о месте его рождения, да и в новое время знаний о нем не прибавилось.
Сюжеты «Илиады» и «Одиссеи» обращены к прошлому, отделенному от Гомера несколькими столетиями. Источником этого прошлого для автора служат мифы, на основе которых он создает как бы историческое полотно («Илиада») и повествование о возвращении одного из героев Троянской войны на родину («Одиссея»). Правдоподобия Гомер добивается такой детализацией изложения, что может создаться впечатление, будто он сам участвовал в сражениях под Троей или помогал потерпевшему кораблекрушение Одиссею складывать из бревен плот. Однако картина реальности нарушается не только и не столько участием в действии богов, которые постоянно помогают своим любимцам, вредят их противникам и даже вступают в сражения, сколько тем, что Гомеру практически неведомо восхищающее его прошлое. Троянцам он дает греческие имена и заставляет чтить греческих богов. Он знает название «кетеи», под которым можно понимать хеттов, но совершенно не осведомлен ни о хеттском царстве, ни о хеттской культуре. В ярких описаниях битв под Троей проглядывается современное ему предполисное общество с уже начинающимся разделением на «многонадельных» и «безнадельных», с конфликтами между басилеями и рядовыми членами общины, с входящим в обиход железом.
В то же время Гомер догадывается, что современная ему этническая картина Балканского полуострова — результат перемен, происшедших после Троянской войны. Арголиду он заселяет ахейцами, а не дорийцами. В Аргосе и Спарте у него царствуют потомки Пелопса, а не Геракла. Фессалию он называет «пеласгийским Аргосом», ибо переселение фессалийцев произошло после Троянской войны. В Фивах у него живут не беотийцы, а кадмейцы, в Орхоме-не — минийцы.
В отличие от современных литературоведов и историков указанные несоответствия мира, созданного воображением Гомера, исторической реальности не волновали древних слушателей и читателей «Илиады» и «Одиссеи». Гомер стал спутником создателей первых полисов в Эгеиде и основателей колоний на Западе и на берегах Понта. Не случайно пересказ строк Гомера мы находим на черепке VII в. в греческом поселении на островке Питекусса в Тирренском море. Можно не сомневаться в том, что люди, проложившие пути в столь отдаленные места, не пугались Сциллы и Харибды, циклопов и сирен, понимая разницу между реальными опасностями и вымыслом. Гомер возмещал своей фантазией то, чего не хватало в жизни. Он поднимал на Олимп и открывал мир богов, которым не было чуждо ничто человеческое. И нам нет смысла истощать себя и наши компьютеры решением гомеровской загадки. Нам нужно лишь понимать, что без Гомера, кем бы он ни был — единственным автором, двумя или даже целой корпорацией певцов, не состоялось бы то, что мы называем античной литературой и, более широко, античной культурой.
Вокруг Гомера. Начиная по крайней мере с VI в. до н. э, гомеровские поэмы были предметом такого же восхищения и любования, как в «Илиаде» похищенная троянским царевичем Парисом красавица Елена, из-за обладания которой разгорелась Троянская война. Но если сам Гомер не пытался раскрыть секрета прелести Елены, то загадка художественного воздействия гомеровских поэм уже в древности в высшей степени волновала ученых. И в ходе ее решения был заложен фундамент науки филологии и более того — античной эстетики. Уже Аристотель обратил внимание на отличие Гомера от других поэтов, описывавших Троянскую войну. Гомер не дает последовательного рассказа обо всей войне, а выделяет лишь один эпизод и таким образом развертывает вокруг него действие, что оно представляется органичным и занимательным, а его участники — живыми людьми.
Наряду с этим в древности ставился вопрос, принадлежали ли «Илиада» и «Одиссея» одному поэту и был ли Гомер автором других поэм, ходивших под его именем. Делались также попытки выделить в поэмах поздние вставки, спорили о происхождении и родине поэта («Семь городов, пререкаясь, зовутся отчизной Гомера»). Единства в решении всех этих вопросов не существовало, поскольку в распоряжении древних ученых не было каких-либо данных, кроме самих поэм. Полемика эта была унаследована новым временем вместе с той работой, которая была проделана над гомеровскими текстами древними филологами. И спор о Гомере разгорелся с новой силой. Появилась возможность сопоставлений, поскольку не только у греков, но и У других народов развитие литературы начиналось с эпоса и у греческих аэдов были собратья — барды, скальды, сказители.
В 1795 г. в ключе народных поэм рассмотрел гомеровский эпос немецкий ученый Фридрих Август Вольф (1759—1884), сравнивший «Илиаду» и «Одиссею» с эпическими произведениями других народов. Вольф выявил черты совершенства, которыми не обладают бесхитростные творения народных поэтов, и это навело его на мысль, что тексты поэм в том виде, в каком они до нас дошли, — результат деятельности множества редакторов, приведших в порядок отдельные поэмы и сгладивших имевшиеся в них противоречия.
После Вольфа Карл Лахман попытался выделить в «Илиаде» и «Одиссее» их первоначальные составные части («малые песни») и указал на остатки «белых ниток», которыми они были скреплены в единое целое. Так утрачивалась естественная красота и место ее занимала искусственная, а Гомер исчезал за спинами редакторов. В это трудно было поверить , ибо творческий опыт учил, что хотя среди редакторов и встречаются гении, ни одному из них не удавалось заменить творца, автора. На голову «расчленителей» Гомера, получивших название аналитиков, обрушился шквал негодования тех, кто считал Гомера единственным и неподражаемым творцом «Илиады» и «Одиссеи». Во главе критиков Вольфа и его последователей стояли Шиллер, Гете и переводчик Гомера на немецкий язык И.Г. Фосс. Интуиция этих критиков, которых стали называть унитариями была подкреплена исследованием греческого письма - начало греческой письменности оказалось древнее, чем предполагал Вольф, и поэмы могли быть не только сочинены одним автором, но им же и записаны (или продиктованы) в VI II—VII вв.
Под влиянием критики унитариев последователи Вольфа и Лахмана стали говорить уже не о механическом соединении песен, а о существовании основного (по их определению, — первоначального) ядра, вокруг которого группировались остальные сюжеты.
Борьба двух направлений развернулась в то время, когда начались раскопки на местах действия героев гомеровских поэм — в Трое, в Микенах, в Тиринфе. После появления многочисленных памятников к прежним спорам об обстоятельствах возникновения поэм и времени жизни поэта прибавились новые, не менее жгучие — о соотношении гомеровской поэзии с древнейшей историей Греции, об источниках, на основании которых Гомер воссоздавал художественную картину далекой от него эпохи. Объем наших знаний о древнейшей Греции возрос также благодаря дешифровке древнейшей письменности, и с этим увеличением информации гомеровская загадка все более усложнялась в связи с появлением все новых и новых вопросов, каждый из которых не мог быть решен однозначно. В конце концов выяснилось, что современная наука знает о времени действия «Илиады» и «Одиссеи» неизмеримо больше, чем могло быть известно Гомеру. Но это нисколько не уронило его в наших глазах: он не был первым историком, как его считали греки и некоторые энтузиасты археологии, наивно пытавшиеся воссоздать по его поэмам точную картину эпохи Троянской войны, он был величайшим художником, и созданная им панорама Троянской войны, пусть во многом далекая от реальности, совершенна как произведение искусства. Понимание прелести «Илиады» и «Одиссеи» равносильно разгадке природы творческого гения — искусства в самом широком смысле этого слова. И то, что гомеровская красота видится нам на ином уровне, чем красота эпических произведений других европейских народов, связано с тем, что за плечами Гомера стояла угасшая эгейская цивилизация, дошедшая до него в мифах, которым он дал новую жизнь.
Соперник Гомера. Античному образу жизни и образу мышления присущи состязательность, соперничество — то, что греки обозначали словом «агон». Соперничали между собой города-государства. В каждом городе соперничали в мастерстве ремесленники, добиваясь совершенства своих изделий. Соперничали политические и военные деятели, стремясь выдвинуться и занять первые места на вершине власти. Что такое Олимпийские и другие общегреческие состязания, как не соперничество атлетов, которым покровительствовали боги? Не мог, по понятиям греков, оставаться и Гомер без соперника. И соперника ему подыскали — беотийского эпического поэта Гесиода. Сохранилась поэма, рассказывающая о том, как явились Гомер и Гесиод на суд, который должен был решить, кому называться первым поэтом. И запел божественный Гомер в полной уверенности, что победа будет принадлежать ему. Но судьи, выслушав и Гесиода, первым поэтом признали его — он воспевал не кровопролитные войны, а мирный труд.
Разумеется, это выдумка. Гомер и Гесиод не могли встретиться, поскольку жили в разное время. Выдумку эту породило не только новое отношение общества к миру и войне, определившее победу нового поэта над старым, но и то, что Гесиод был, в отличие от «великой тени» — Гомера, поэтом, обладавшим биографией.
Источником биографических сведений о Гесиоде стала его по-эма «Труды и дни», написанная в VII в. 11з пес мы узнаем, что некто из малоазийского города Кумы переселился с двумя сыновьями — Гесиодом и Персом — в Беотию и стал там обрабатывать небольшой участок земли. В центре повествования — семейный конфликт, обычный для Греции, где земли не хватало. После смерти отца младший из братьев, Перс, вместо того чтобы отправиться с другими колонистами на поиски пропитания, отсудил себе часть отцовского участка. Подарки судьям-мздоимцам разорили Перса, и ему ничего не оставалось делать, как обратиться к честному и рассудительному Гесиоду, который, не держа на брата зла, дал ему совет, как надо жить и трудиться, чтобы избежать нищеты. Вокруг этого центрального эпизода и разворачивается пересыпанное притчами, поговорками и пословицами повествование о необходимости добросовестного, честного труда, угодного богам.
Из поэмы встает реальная картина жизни полиса конца VI II— начала VII в., расположенного в области, где ремесло и торговля были занятиями второстепенными. Но все же и здесь произошли заметные перемены, что видно из трехсот строк, содержащих наставления по мореплаванию. В заключительной части поэмы приведены житейские советы: в каком возрасте жениться и какую надо выбрать жену, чтобы она не пустила на ветер все, добытое тяжким трудом, как относиться к родственникам, к богам. Вероятно, заключительная часть поэмы — не более, чем дополнение, появившееся значительно позднее.
История человечества представлена в «Трудах и днях» как неизменное ухудшение жизни каждого из последующих поколений. Первое пользовалось благами века золота, когда труд был людям в радость, когда сами люди отличались от богов лишь тем, что были смертны, да и смерть не приносила им мучений. Следующее, связанное с серебром, утратило благочестие людей золотого века и было обречено на пребывание в Аиде, правда, не в самом худшем его месте. Третье поколение — это поколение меди, отличавшееся воинственностью и жестокостью. Четвертое, предшествующее поколению самого поэта, наделено более светлыми чертами, но и его погубила война. Это поколение героев, павших под Фивами и Троей и после гибели перенесенных на Остров блаженных. О пятом поколении Гесиод говорит так:
Если бы мог я не жить с поколением пятого века! Раньше его умереть я хотел бы иль позже родиться. Землю теперь населяют железные люди. Не будет Им передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя.
Взгляд Гесиода на будущее людей железного века предельно пессимистичен, и сразу же за рассказом о железном веке следует басня о соловье и ястребе с ее моралью:
Разума тот не имеет, кто меряться хочет с богатым — Не победит он его, к униженью лишь горе добавит.
В другой своей поэме, «Теогония» («Происхождение богов»), Гесиод рисует картину возникновения мира и богов. В отличие от гомеровских богов боги Гесиода отделены от людей, почти не общаются с ними и лишены их пороков. Иногда Гесиод упоминает и героев как участников походов против Фив или Трои, но лишь для того, чтобы напомнить, что они погибли ужасной смертью на «злой войне». Войну Гесиод не одобряет, видя в ней наказание, посланное людям богами, результат козней богини раздора Эриды.
Подражатели. На Гомере и его сопернике Гесиоде эпос не обрывается, несмотря на то, что новые времена были далеко не эпическими. У гениев всегда бывают подражатели. Подражателей Гомера, дополнявших его, а затем и друг друга, в новое время назвали кикли-ками (т. е. авторами «круговых» поэм — от «киклос», или «цикл» — круг). Хотя произведения кикликов были утрачены еще в древности, их содержание известно по переложениям более поздних авторов. Троянской войне были посвящены киклические поэмы «Кип-рия», «Эфиопида» и «Разрушение Илиона». Мифы фиванского цикла разрабатывались в «Эдиподии», «Фиваиде», «Эпигонах». Существовали поэмы, посвященные легендарной истории отдельных гороД°в и героев. Все киклические поэмы были написаны гекзаметром, сохраняли гомеровские приемы описания и компоновки образов но не отличались художественными достоинствами.
Подражания Гомеру настолько навязли у всех в зубах, что не обошлось без пародии на его поэмы. Пародия «Война лягушек и мышей», появившаяся на рубеже VI —V вв., высмеивала гомеровский пафос, гомеровские литературные приемы. Царь необозримого лягушачьего племени Вздуломорд вызвался перевезти на своей могучей спине мышонка Крохобора, но в страхе перед невесть откуда появившейся змеей нырнул на дно вместе с беспомощной ношей. Мстя за погубленного, мыши ополчились и объявили земноводным войну, которая описана в героических тонах и с гомеровской доскональностью. Готовясь к сражению, отважные герои похваляются своими родословными перед выстроившимися мышами и лягушками. Погибших оплакивают и погребают. За битвой наблюдают с Олимпа боги.
В русле подражаний Гомеру находятся и гимны богам, самые крупные и древние из которых получили название «гомеровских». Прекрасен созданный в «Гимне Деметре» (VII в.) образ страдающей Богини-Матери, дарующей людям, которые оказали ей поддержку, культуру хлебопашества и учреждающей Элевсинские мистерии.
Человек, поющий о любви и ненависти. Вслед за эпосом из существовавших с давних времен трудовых, застольных, свадебных песен постепенно рождается лирическая поэзия (доел.: "исполняемое под лиру" — термин, введенный филологами эллинистического времени в качестве противопоставления эпосу). Для нас греческая лирика VI I—VI вв. — это груда обломков, извлеченных в виде цитат из античной прозы и истлевших папирусных свитков из мусорных куч Египта. Но каждый из этих обломков — как бы фрагмент расписной керамики тех столетий, сверкнувший сквозь пыль, поднятую лопатой археолога. Цельное или почти цельное стихотворение — большая редкость. Как ни верти отдельные обрывки, они не прикладываются друг к другу. Но даже в нескольких строках проглядывает художественное открытие мира чувств, неведомого великому Гомеру. Гомер говорит полным голосом, почти кричит, а лирическому поэту доступна вся радуга человеческих чувств, все тона и полутона. Гомер повествует о далеких столетиях героической славы, поэт-лирик рассказывает о себе, о своих радостях и бедах. Лирика — бесценный исторический источник эпохи становления полисов и великой греческой колонизации.
Неведомый мир чувств, открытый лирическими поэтами для античной, а вслед за нею и европейской поэзии, был также и миром новых ритмов и поэтических размеров. Ибо не подходил строгий и мерный гекзаметр ни для невнятного любовного шепота, ни для страстной ворожбы, ни для яростного вопля обманутой любви.
Поэт VII в. Архилох нашел такие слова для передачи чувств к своей невесте Необуле:
От страсти обезжизневший,
Жалкий, лежу я, и волей богов несказанные муки Насквозь пронзают кости мне...
Когда же отец Необулы обманул Архилоха, жених обрушивает на него град колкостей и насмешек:
Что в голову забрал ты, батюшка Ликамб, Кто разума лишил тебя? Умен ты был когда-то. Нынче ж в городе Ты служишь всем посмешищем.
Пришлось как-то другому лирическому поэту, Алкею, (перв. пол. VI в.) спасаясь бегством, бросить свой тяжелый щит. Позор! Но Алкей не постеснялся сделать сюжетом стиха и то, о чем другой бы не стал распространяться:
Волей-неволей пришлось бросить его мне в кустах. Сам я кончины зато избежал. И пусть пропадает Щит мой. Не хуже ничуть новый могу я добыть.
Будто бы этот щит был найден кем-то и повешен в храме Аполлона в Дельфах. Позор, перенесенный на поле боя, был искуплен поэзией.
Гомеру принадлежат десятки тысяч строк, но он не израсходовал и одной, чтобы рассказать о себе, и остался для человечества вечной тенью. Архилох и Алкей встают из стихов как полнокровные личности, их не спутаешь ни между собой, ни с другими поэтами.
Греческая лирика в отличие от эпоса, напоминающего полноводный поток, добивается цели, используя минимальные средства, но такие, к которым нельзя ничего добавить, ибо добавленное будет отягощающим привеском, разрушающим гармонию. За скупостью в словах стоит необычайная острота и точность чувства в его всеобщности и одновременно неповторимости. В изображении страсти, безумной и мучительной, как болезнь, и необъяснимой, как ураган, обрушивающийся на тихие поля, вершины достигла поэтесса Сапфо (вторая половина VII — начало VI в.).
Сапфо в древности называли «десятой музой». Ее профиль чеканили на монетах. Она рассказывала о своей любви так, как это еше не удавалось никому. Эрос в стихах Сапфо приобретает космическую силу:
Словно ветер, с гор на дубы налетевший, Эрос души потряс нам.
Сапфо можно принять за обезумевшую жрицу любви, но вот она оказывается рядом с предметом своего чувства:
Богу равным кажется мне по счастью
Человек, который так близко-близко
Пред тобой сидит, твой звучащий нежно слушает голос... Лишь тебя увижу, — уж я не в силах вымолвить слова.
Но немеет тотчас язык, под кожей
Легкий жар пробегает, смотрят, ничего не видя, глаза,
В ушах же звон непрерывный...
Греческие скульпторы изображали богиню Афродиту по-разному, но все же так, что ее легко можно было отличить и от Артемиды, и от Афины, и от Геры. У Сапфо было столько Афродит, сколько встреч.
Выходец из соседней с Афинами Мегары Феогнид (вторая половина VI в.) — также своеобразная фигура в кругу эллинских поэтов. Став после установления тирании изгнанником и бедняком, он поставил своей целью научить сограждан линии поведения, которая может спасти полис от угрожающих ему бед. Главный источник несчастий для поэта — народ, для которого он находит самые уничижительные эпитеты. Во времена Феогнида были уже и такие выходцы из низов, что успели разбогатеть, но для него нет разницы между бедным и богатым простолюдином. Он возмущен поведением знатных людей, готовых ради наживы ввести в свой дом невесту «дурной породы». С его точки зрения для полиса пагубны какие-либо уступки демосу, и он призывает давить его, душить и топтать:
Крепко пятою топчи простодушный народ, беспощадно Острою пикой коли, тяжким ярмом придави!
Тиран, пришедший к власти при поддержке демоса, заставляет граждан плясать под свою дудку. В результате этого государство, как корабль, спустив белые паруса, носится во мраке по бурному морю. Умелый кормчий отстранен, а команда даже не вычерпывает переливающуюся через оба борта воду — она занята разграблением корабельного имущества.
Во второй половине трети VI в. при дворе сначала самосского тирана Поликрата, а затем афинских тиранов Гиппия и Гиппарха творил Анакреонт (570—487). Он писал шуточные, любовные и застольные песни, эпиграммы, гимны. Это был поэт легкомысленный гуляка, и его Эрот, кажется, был сыном не той Афродиты, которую почитала Сапфо:
Ьросил шар свои пурпуровый Златовласый Эрот в меня И зовет позабавиться С девою пестрообутою. Но, смеяся презрительно Над седой головою моей, Лесбиянка прекрасная На другого любуется.
Эзоп и его басни. От поэзии очень рано отделилась художественная проза, первоначально бывшая ее антиподом, языком здравого смысла и рабочих буден. Одним из первых прозаических жанров стала басня, отцом которой считался Эзоп. Рассказывали, будто он был рабом-фригийцем, жившим на острове Самос, прислуживал философу Ксанфу и пользовался любовью самосцев, добившихся его освобождения. Потом он обитал при дворе лидийского царя Креза, видевшего в нем пророка, путешествовал по Вавилонии и Египту, уже в старости посетил Дельфы. Не удержавшийся от разоблачения корыстолюбия жрецов, Эзоп был ложно обвинен ими в воровстве священной утвари и сброшен со скалы. И тогда всевидящий Аполлон, свидетель конфликта между своими служителями и Эзопом, оказался справедлив и покарал Дельфы чумой.
Фигура Эзопа принадлежит фольклорной смеховой стихии, проходящей через всю человеческую историю. В уродливой телесной оболочке горбуна скрыта чистая душа и божественная мудрость, позволяющая видеть уродство окружающей жизни и бесстрашно его обличать. Это прообраз и царя «перевернутого» римского праздника сатурналий (когда рабы и господа на несколько дней менялись местами, а потом раб-царь приносился в жертву), и итальянского паяца, и русского скомороха, и шута мистической колоды карт Тарот, балансирующего над бездной.
Но в то же время Эзоп — человек VI века, осознавший антагонизм между демосом и властвующей в полисах аристократией, между религией народной и официальной религией аристократии, простонародной и господской мудростью. Басни Эзопа провозглашали близкое торжество демократии, видевшейся тем, к кому она еще не пришла, царством справедливости. Для прочности этого царства (как и храма) требовалась, по старинному обычаю, искупительная человеческая жертва. И в жертву был принесен пророк, мудрец и шут Эзоп. Но человечество всегда спотыкается об один и тот же камень и не может избавиться от иллюзий. Через сто лет после того, как в аристократических Дельфах был сброшен со скалы Эзоп, в демократических Афинах должен был выпить чашу с цикутой другой мудрец, Сократ, ожесточивший своих современников не баснями, а неуместными вопросами.
И именно потому, что в мире по сути дела мало что меняется, басни Эзопа оказались вечными; уже в древности они нашли подражателей, а через тысячелетия и переводчиков на новые языки. В новые литературы они вошли как создания этих переводчиков — Лафонтена, Крылова. Но, как теперь становится ясно, и у Эзопа были предшественники. Через его божественные уста пропущена не только греческая, но и восточная — египетская, вавилонская и даже древнеиндийская — мудрость.
Человек размышляющий. Перед античным человеком, обитателем долин и небольших островов, чей кругозор долго был замкнут горами и морем, а жизнь заполнена суровой борьбой за выживание, в VI II—VI вв. мир предстал во всем разнообразии природы, во всей пестроте обычаев и верований бесчисленных народов, в том числе и таких, историческая память которых уходила в глубь тысячелетий.
Милетянин Гекатей (конец VI — начало V в.), оказавшийся во время своих странствий в долине Нила, не преминул, представляясь египетским жрецам, похвастаться, что за пятнадцать поколений до него его предки были богами. Жрец, вместо того чтобы обрадоваться встрече с чужеземцем, имевшим такую родню, молча отвел его в подземелье храма и, показав саркофаги с мумиями погребенных там тысячелетия назад жрецов, бесстрастно заметил, что ни один из них не был богом.
Подобно Гекатею, переворот в представлениях о богах пережил и Ксенофан (ок. 570—480), урбженец другого малоазийского города, Колофона. В роду у Ксенофана не было богов, но он знал о богах все, что о них рассказали Гомер и Гесиод. Каково же было его потрясение, когда он увидел, что эфиопы почитают богов в облике чернокожих курчавых идолов, а фракийцы — голубоглазых и бледнолицых истуканов. Так Ксенофана озарила мысль, что если б, например, быки умели рисовать, они бы изобразили своих небожителей четвероногими и с рогами.
Ксенофан не стал безбожником. Но он понял, что люди не обладают достоверными знаниями о божественном и что богу, не похожему на смертных ни обликом, ни разумом, всевидящему и всезнающему, нет дела до человека, а потому и людям надо славить бога благочестивой речью и пристойным словом, а не повторять глупые россказни Гомера и Гесиода о титанах, гигантах, кентаврах.
Острая, не прекращающаяся во все века античной истории полемика с носителями иных взглядов на мир и его законы, на место в этом мире богов и назначение человека — родовой признак греческой, а затем и всей античной науки, отличающий ее от восточного авторитаризма в вопросах познания окружающего мира. Образованные люди Востока с недоумением, а порой и с осуждением наблюдали за непрекращающимися спорами греков, за разнообразием их взглядов, констатируя, что у них нет ничего установившегося, никаких незыблемых авторитетов. Кто бы ни сказал первым «Истина рождается в спорах», — это высказывание отражает наблюдение бесконечных дискуссий греческих мыслителей в поисках истины.
Новым по сравнению с Востоком было и общественное положение в античном мире человека размышляющего. Он, не в пример восточному мудрецу, мог рассчитывать на признание и поощрение не главы государства и верхушки общества, а всего гражданства полиса, а затем и греческого мира в целом. Полис гордился своими мудрецами (особенно после их смерти) так же, как своими храмами или иными достопримечательностями. Выражение «семь мудрецов» заимствовано греками у восточных соседей, но глухая борьба за включение «своего» мудреца в число семи — чисто греческое явление. Чаще всего к семи мудрецам относили милетянина Фале-са, афинянина Солона, спартанца Хилона, коринфянина Перианд-ра, митиленянина Питтака, Клеобула из родосского города Линда, Бианта из малоазийской Приены. Было распространено восьмисти-шье с перечнем мудрецов и их изречений:
Семь мудрецов называют их родину, имя, реченья. «Мера важнее всего», — Клеобул говаривал Л индский. «Познай себя самого», — проповедовал в Спарте Хилон. «Сдерживай гнев», — убеждал Периандр, уроженец. Коринфа. «Лишку ни в чем», — поговорка была митиленца Питтака. «Жизни конец наблюдай», — повторялось Солоном Афинским. «Худших всегда большинство», — утверждал Биант из Приены. «Ни за кого не ручайся», — Фалеса Милетского слово.
Иногда к семи мудрецам причисляли скифа Анахарсиса и воспитателя спартанских царей-реформаторов Биона из Борисфена. Мудрецы соперничали в популярности с мифологическими героями. Их изображения чеканились на монетах, изречения высекались на стенах храмов.
Ранняя греческая наука еще не разграничивалась на отдельные отрасли. Ученые не были профессиональными астрономами, геометрами, ботаниками, историками. Они были мудрецами, стремпв-
щимися познать видимый мир в целом, понять его происхождение и управляющие им законы. Опыт освоения ойкумены, выход за ее пределы показали, что Океан не река, омывающая всю землю, а безграничное водное пространство. Видимо, это натолкнуло милетянина фалеса (конец VI I—первая половина VI в.) на мысль, что первове-ществом, из которого создано все сущее, является вода. Землю же фал ее видел диском (или доской), плавающим на воде и находящимся под воздействием невидимых одухотворенных сил. На мысль об этих силах Фалеса навели свойства железной руды Магнезии: выплавляемые из нее слитки могли притягивать другие предметы и, следовательно, имели душу. Но более всего прославился Фалес тем, что предсказал солнечное затмение 585 г. Бог Солнца Гелиос почитался всеми греками, но особенно на острове Родос. Ему приносили жертвы, опасаясь его ослепляющих и иссушающих лучей. Полагая, что он может рассеять любую ложь, клялись его именем. И вот смертный предрек гнев Гелиоса, затмивший его чело. Не причастен ли этот Фалес к самим богам?! Так должны были думать те, кому не было известно, что египетские и вавилонские жрецы предсказывали солнечные и лунные затмения за тысячелетия до Фалеса.
Непосредственное наблюдение за восходом солнца, с появлением которого меркнут звезды, привело Фалеса к мысли, что Солнце расположено выше звезд, занимающих место между ним и Землей на тверди — неподвижном небе. И эта ошибка, как и предсказание солнечного затмения, восходит к восточной мудрости. У Фалеса, как считали греки, в роду были финикийцы.
Могущество любой науки в том, что она не останавливается на месте, не замыкается на достигнутом. Научные авторитеты, как бы они высоко ни стояли, меркнут, подобно звездам, замещаясь новыми. Младшему современнику и земляку Фалеса Анаксиман-дру (ок. 610—ок. 540) его взгляд на воду как первовещество всего сущего казался примитивным. Критик Фалеса, обладавший редкостной по тем временам глубиной абстрактного мышления, полагал, что все в мире произошло от невидимого, неощущаемого, безграничного начала, которое он назвал «апейроном» («беспредельным»).

От этого начала отделились противоположные друг другу Тепло и Холод, породившие все, в том числе и Землю, Солнце, Луну, звезды. Таким образом, Анаксимандр, предложивший свою гипотезу происхождения космоса (космогонию), которая противостояла космогонии Гесиода, ушел от мифологии гораздо Дальше, чем Фалес.
Анаксимандр был первым из эллинов, нанесшим очертания берегов и островов на медную доску. Этот научный подвиг стал возможен лишь после того, как финикийские, карфагенские и греческие мореходы на своих кораблях обошли ойкумену. С критикой Анаксимандра выступил другой милетянин — Анаксимен (ок. 585— ок. 525). Приняв за первовещество воздух, он осмыслял дыхание как живую душу и приписал ему решающую роль в образовании воды, земли, огня.
Выделяя вещественное первоначало, Фалес не лишал его одушевленности и считал вселенную обиталищем бесчисленных богов. Апейрон Анаксимандра, скорее всего, вовсе не материальное начало, а прообраз того, что впоследствии считал «материей» глава «идеалистов» Платон. Анаксимен же, как было сказано, исходил из первоначальной одухотворенности мира.
Родом с острова Самос был один из самых глубоких мыслителей древности — Пифагор (ок. 570—ок. 500), обосновавшийся в конце VI в. на юге Италии, в Кротоне, и создавший там свою школу. В отличие от ионийских философов Пифагор стремился свести все существующее к разлитой в природе гармонии чисел, соединяя эти числа с астрономией и миром звуков.
Гармония мыслилась им как сочетание противоположностей — предельного и беспредельного, правого и левого, света и тьмы, добра и зла, мужского и женского, а космос — как прекрасное, стройное и закономерное целое, воплощающее эту гармонию. Число и звук рассматривались как главные элементы космоса и гармонии. Исследуя движение небесных светил, «гармонию сфер», Пифагор открыл определенные постоянные соотношения чисел, обусловливающие закономерность передвижения небесных тел и их взаимодействие друг с другом. Число для Пифагора стало мерой всех вещей, определяющей соотношение между отдельными частями космоса, между объемом и весом, между геометрическими фигурами — кругом, квадратом, треугольником. На основе учения о числе возникли оригинальная арифметика и геометрия. Пифагор, исходя из своей системы чисел, первый определил, что Земля имеет форму шара. Последователи Пифагора, исследуя музыкальную гармонию звуков, открыли числовые соотношения между высотой звука и длиной струны, из которой он извлекался.
Великий геометр, физик, астроном, медик, Пифагор был также великим знатоком человеческой души и педагогом, преследовавшим цель очищения человека от всего, что препятствует его совершенствованию. Процесс обучения, применяемый Пифагором в созданной им в Кротоне школе всех муз, включал длительное молчание, во время которого ученики должны были только воспринимать слова учителя и вслушиваться в звуки окружающего мира, не отвлекаясь ни на что постороннее. Педагогическая система Пифагора была построена на отказе от всего, что могло увести в сторону от познания. Этот духовный аскетизм был противоположен физическому, культивируемому в Спарте, где создавался идеальный воин, автоматически выполнявший приказ. Школа Пифагора воспитывала рядовых науки, полностью лишенных авторского честолюбия. Все личные достижения считались достоянием Пифагора, и он, видимо, не записывавший своих мыслей, оказался в глазах потомков создателем множества трудов, написанных прозой и стихами.
Ученики и последователи Пифагора жили замкнутыми группами, заботились о своей моральной и физической чистоте и подчинялись суровой нравственной дисциплине. Замкнутый характер союза и испытания, которым подвергались вступающие в него, исторически восходят к испытаниям молодежи (инициациям) в их дорийском варианте. Пифагорейский образ жизни был органически чужд полисному миру. Пифагорейцы виделись белыми воронами. Возникало немало личных трагедий. И все это окончилось катастрофой. Невежественная толпа, возглавляемая неким Килоном, не допущенным в школу из-за отсутствия способностей, подожгла дом, в котором собрались пифагорейцы.
В конце VI в. итоги трудам милетской школы подводит Гераклит Эфесский (530—470), с именем которого связано начало диалектики. Зачатки ее можно обнаружить и несколько ранее, у многих философов милетской школы, но с предельной четкостью диалектический подход ко всему сущему проявился только у этого мыслителя.
Гераклит стихийно осознает единство и борьбу противоположностей, утверждая: «Враждующее соединяется, из расходящегося — прекрасная гармония, и все происходит через борьбу», или — «Одно и то же в нас — живое и мертвое, бодрствующее и спящее, молодое и старое... Ведь это, изменившись, становится тем, и наоборот, то, изменившись, есть это».
Сама противоположность заложенных в предметах и явлениях качеств не была для Гераклита чем-то застывшим — он утверждал относительность всего сущего: «Морская вода — чистейшая и грязнейшая. Рыбам она пригодна для питья и целительна, людям же — Для питья непригодна и вредна»; «прекраснейшая обезьяна отвратительна по сравнению с человеческим родом».
Гераклитом впервые в истории философии был сформулирован тезис о вечном движении и изменении, исключающем возможность Дважды войти в одну и ту же реку : «в одни и те же воды мы погружаемся и не погружаемся, мы существуем и не существуем».
Музыка*. В древнегреческом миросозерцании господствовали представления о гармонии как главном принципе мироздания. Гармония упорядочивает движение небесных сфер и уподобляет космос божественной кифаре. Гармоническое движение сфер и светил рождает мировую музыку, с которой природа и человек настолько слиты, что не слышат ее в прямом физическом смысле, но живут и действуют в согласии с ней. Мировая музыка определяет смену времен года, дня и ночи, сочетание четырех основных элементов всего сущего (воздуха, земли, воды, огня) и, наконец, поведение человека и человеческого сообщества. Когда гармоническое согласие нарушается, распадается внутренний строй мира и человеческой души, и они начинают диссонировать с мировым музыкальным звукорядом. Разрушение музыкальной меры грозит гибелью.
Пифагор и за ним впоследствии и Платон считали, что музыка связана с людьми настолько естественно, что «мы, даже если бы захотели, не могли бы избавиться от нее». Мировая музыка отражается в музыке человеческой, высшую ступень которой занимает музыка теоретическая, или наука о музыке, ибо с ее помощью человек постигает, что все в мире гармонично, а потому музыкально, что мир един и разумен. Гармония, царящая в мире, может быть познана музыкантами, чьи суждения основываются на разуме, а не на свидетельствах чувств. Не случайно через много веков последний теоретик античной музыки Боэций решительно написал: «Музыкантом считается тот, кто совершенен в рассуждении о музыке». Инструментальная и вокальная музыка не считались настоящим искусством и приравнивались к ремеслу. До нас не дошли образцы древнегреческой музыки, однако мы знаем, что греки полагали, будто музыка оказывает огромное влияние на обычаи народов и человеческие нравы.
В пифагорейско-платоновской традиции было разработано учение о музыкальном настрое. Согласно своему характеру, каждое племя и каждый человек склонны к музыке какого-либо определенного музыкального лада, наиболее соответствующего им своим настроем. По имени народа получил название и излюбленный им лад. Основными ладами считались лидийский, фригийский и дорийский. Впоследствии Платон самым подходящим для воспитания юношества полагал дорийский (суровый, мужественный и строгий) и допускал использование фригийского. Аристотель критиковал Платона за это допущение, потому что фригийский лад носит, как он думал, разнузданный и оргиастический характер. Лидийский лад звучит слишком женственно, размягчает душу и лишает человека решительности в поступках. Отказ от музыки стыдливой и сКромной, по мнению Платона и Аристотеля, представляет большую опасность не только для человека и народа, но и для государства. Диссонирующая, разнузданная музыка разрушает общественную гармонию.
Степенная и слаженная музыка — одно из лучших средств воспитания молодежи, ибо наиболее совершенный путь учения — через слух. В подтверждение этого нередко можно было услышать рассказ о лакедемонянах, как известно, весьма строгих в отношении воспитания юношества, пригласивших для воспитания детей Тимофея Милетского. Спартанцы разгневались на известного певца и кифареда за то, что, прибавив к струнам лиры еще одну, он сделал музыку разнообразнее и тем самым повредил душам мальчиков, взятых в обучение, направив их на стезю, уводящую от скромности и добродетели.
Музыка использовалась и для врачевания. Была известна история Арона из Метимны, избавившего с помощью пения жителей Лесбоса и Ионии от тяжелых болезней, или Исмения Фиванского, излечившего многих беотийцев, которых мучали подагрические боли. На лечебные свойства музыки указывал и великий врач Гиппократ. Человеческая музыка — гармония души и тела. Душа в свою очередь — гармония тела. Приводя в порядок душу и тело с помощью музыки, человек возвращается к мировой гармонии, занимая в формируемом ею космосе надлежащее место. Человеческая музыка без диссонанса сливается с мировой.
Человек созидающий. Заложенное в человека стремление к созиданию собственного дома определялось поначалу его нуждой в защите от холода или палящего солнца, от змей и четвероногих или от себе подобных двуногих. Размеры, устройство и материал определяли технические возможности и общественное положение лица, для которого этот дом предназначался. Кроме жилищ для живых сооружались жилища и для мертвых — посмертные дома, гробницы. Наибольшие средства, талант и изобретательность вкладывались уже на Востоке в сооружение храмов — вечных жилищ Для богов. Для того чтобы угодить богам, опустошались целые страны, а их население, обращенное в рабство, обрекалось на пожизненный подневольный труд.
Античный полис на заре своей истории не располагал средствами для грандиозного храмового строительства. Да и представления античного человека о божестве были иными, чем на Востоке. И все это нашло отражение в облике и устройстве античных храмов: храм был соразмерен его создателю и являлся частью обожествляемой им природы.
Древнейший храм представлял собой здание с двумя колоннами, опиравшимися на ступенчатый цоколь (стилобат). В дальнейшем число колонн значительно возросло. На завершающих их капителях лежала мощная балка перекрытия храма (архитрав), над которой располагался опоясывающий здание храма фриз, защищенный от непогоды карнизом. Крыша была двускатной и покрывалась черепицей, а позже мраморными плитами. Треугольники между двумя скатами крыши и перекрытием — фронтоны — использовались для размещения композиций (чаще всего скульптурных), связанных с главными мифами о том божестве, которому посвящался храм. Стены храма были первоначально глинобитными, а колонны — деревянными. Переход к каменной кладке сопровождался изменением конструкции и пропорций храма.
Постепенно складывается целостная архитектурная система (ордер), учитывающая тяжесть перекрытия, форму колонн, характер фриза и стилобата. Колоннада, окружающая храм дорического ордера, напоминала ряды воинов-гоплитов, единственным украшением которых служили мужество и стойкость. Напротив, ионийский ордер, особенно в его малоазийском варианте, производил впечатление женского изящества (позднее на основе ионического ордера развился коринфский, отличающийся от ионийского формой капители, как бы воспроизводящей корзину, оплетенную резными листьями декоративного растения аканфа). Фриз дорического ордера состоял из триглифов (плит с тремя вертикальными врезами ) и метоп (плоских плит, на которых располагалась скульптурная (реже живописная) группа — как правило, из двух борющихся фигур). Фриз ионического ордера, напротив, был сплошным, что давало возможность развернуть непрерывное действие. Статуя боясества занимала центр главного помещения храма (целлы), рассчитанного не на большое скопление народа, а на индивидуальное общение с божеством. Позади целлы располагалась сокровищница для хранения пожертвованных храму даров.
Один из древнейших храмов дорического ордера, видимо, посвященный богине Артемиде, находился на острове Эгине, близ побережья Аттики. В ходе его раскопок в начале прошлого века выяснилось, что колонны и мраморные украшения были раскрашены. Так был опровергнут один из мифов искусствоведения XVIII в. о мраморной белизне греческих храмов. К VI в. относятся и архаические храмы в Посейдонии (Южная Италия). Эти храмы составляют архитектурный ансамбль, поражающий величием и мощью. Уже в первой половине VI в., был построен храм ионийского ордера на острове Самосе (святилище Геры). После его сожжения персами во второй половине того же века, при тиране Поликрате, на острове появляется еще более грандиозный по размерам храм (54 х 111,5 м) с двумя и тремя рядами колонн и великолепными капителями.
Человек и архаическая скульптура. Главный герой античного искусства, философии, литературы — человек, и именно это позволяет говорить об античном гуманизме. Но сам феномен античности — результат длительного процесса освобождения общества от родоплеменных начал. Человеку в скульптуре также приходилось преодолевать сопротивление не только материала, но и традиций условного, усредненного изображения людей. Первые антропоморфные статуи богов VII в. до н. э. подражают деревянным статуям (ксоанам), создание которых приписывалось Дедалу. Каменная статуя Геры с острова Самос напоминает дриаду, живущую в древесном стволе и еще не успевшую выйти из него наружу. Ваятель словно помогает ей освободиться от камня. На постаменте одной из статуй начала VI в. можно прочитать: «Меня всего, статую и постамент, извлекли из одного блока». Фигуры, изваянные скульпторами VI I—VI вв., прочно стоят на месте, прижав руки к бедрам, однако губы их растянуты в странной улыбке. Объяснить «архаическую улыбку» в древности и не пытались. То ли это неумелая попытка передать мимику героя, то ли отражение духа эпохи, когда ойкумена еще только открывалась людям полиса и ничто не внушало им опасений за будущее. Ведь и боги «Илиады» смеялись гомерическим хохотом.
Персонажи статуй VI I—VI вв. — это не только боги и богини, но и их почитатели, участники религиозных процес-сий — юноши (куросы) и девушки (коры), почти не отличимые от богов и богинь. На плечах у одного из юношей теленок. Схватив его за копытца, он крепко прижал кулаки к груди. Головка животного и голова жертвователя на одном уровне. Глаза также образуют одну линию — кроткие и как бы увлажненные у животного, восторженные, обращенные к божеству — у человека.
Шагом к свободе и естественности были групповые скульптурные сцены на фронтонах храма Афины Афайи на острове Эгине (начало V в.) и скульптурная пара тираноубийц (Гармодия и Аристогитона), известная в поздней копии. Найденная в Дельфах статуя возницы уже полностью порывает с архаической скованностью. Это юноша в длинной, высоко подпоясанной одежде, которую обычно носил возница во время состязаний. Юноша, надо полагать, стоял на колеснице, но от нее, так же как и от коней, найдены лишь мелкие кусочки бронзы. Фигура и лицо прекрасно сохранились. Силуэт безукоризненно строг, в выражении лица, в повороте головы никакого искусственного пафоса. При необычайно тщательной отделке деталей общее впечатление простоты, благородства, торжественного величия.
Одновременно с греческим развивается и этрусское искусство ваяния. Этрусские скульпторы создавали изображения богов и людей из мягких пород камня (алебастра, песчаника, туфа), бронзы и, судя по описаниям, из дерева. Но в VI I—VI вв. преобладают фигуры и групповые композиции из обожженной глины (терракоты). Центром искусства скульптуры был город Вейи, расположенный близ управляемого в то время этрусками Рима. Основателем школы ваяния считается мастер по имени Вулка (Волк), прославившийся скульптурным оформлением фронтона капитолийского храма в Риме. Капитолийский храм не сохранился, и судить о мастерстве Вулки и его учеников мы можем лишь по бронзовой фигуре волчицы, найденной в Риме, и терракотовым раскрашенным статуям Аполлона и Турмса (Гермеса), украшавшим храм Аполлона в Вейях. Фигура Аполлона (часть композиции, воплощающей мифологический сюжет о борьбе Аполлона и Геракла за златорогую лань) стилистически принадлежит к тому же времени и направлению, что и фигура греческого жертвователя теленка. Голова этрусского бога дышит большой энергией и порывом, подчеркиваемым складками одежды. В выражении лица Гермеса умело передано загадочное лукавство этого покровителя торговли и проводника душ мертвых в подземный мир.
Вечная спутница. Спутницей всей жизни античного человека была керамика. Когда он выходил из вечной ночи на дневной свет, она стояла у его колыбели. Он делал из нее первый глоток. Она украшала даже самую бедную хижину. В ней хранились семейные припасы. Она была наградой победителю на играх. Стройные сосуды ставили на могилы умерших, а после — в чашах несли приношения их душам. Иногда и бренные останки помещали в глиняную погребальную урну, которой придавался человеческий облик. В других случаях делались маски, передающие внешность покойного. Поэтому-то керамика более всего и повествует об античном человеке — о его благосостоянии, о развитии его вкусов, о религиозных представлениях, о деятельности ремесленников, о ближних и дальних торговых связях.
Греческая керамика вступает в полисный мир в строгих геометрических формах. Поверхность огромных сосудов, найденных у Дипи-лонских ворот в Афинах, разделена линиями на декоративные пояса, каждый из которых заполнен треугольниками, звездами, меандрами и другими фигурами. Странное впечатление производят человеческие фигурки, складывающиеся из торсов-треугольников, конечностей-линий и голов-кружочков. Из комбинаций геометрических человечков составлены сцены военной и мирной жизни — сражений, кулачного боя, состязаний музыкантов, похорон. Искусство повсеместно начиналось с геометрического видения мира, и только позднее снимались острые углы и побеждали овалы. Схема обрастала плотью.
Но вот с VII в. в росписи сосудов воцаряется Восток с его фантазией и изобилием. Пальмы, деревца лотоса, грифоны, химеры и другие крылатые чудовища характеризуют новый, ориентализирующий стиль сосудов, изготовлявшихся на островах Эгеиды. Некоторые сосуды, так называемые милетские, декорированные так называемым «звериным» орнаментом, напоминают восточный ковер.
Но уже столетие спустя появляются чернофигурные вазы, изготовляемые преимущественно в Аттике и в Халкиде (о. Эвбея). Восточная пестрота вытесняется со стен сосудов строгими, гармоничными силуэтами мужских и женских фигур. Мужские тела даются в черном цвете, лица и не покрытые одеждой части тела женщин — в белом. Из фигур складываются подчас сложные композиции. Блестящий их образец — ваза VI в., открытая в одной из этрусских гробниц и получившая имя открывателя Алессандро Франсуа. Пять полос изображений, девять мифологических сцен — шествие богов, охота на калидонского вепря, схватка с кентаврами и др. — создают ощущение живописного эпоса, создатели которого были воодушевлены чтением Гомера. Творцы «царицы ваз» оставили потомкам свои имена — Клитий и Эрготим. Известен среди мастеров и Эксекий, украсивший сосуд изображением игры в кости двух гомеровских героев. Картина идеально влита в контур вазы, составляя с нею одно целое: изгибы фигур дополняют изгибы сосуда.
В конце VI в. чернофигурный стиль сменяется еще более совершенным — краснофигурным. Красноватые фигуры на черном фоне позволяли художнику тщательнее разрабатывать строение тела, мускулатуру, показывать складки одежды.
Вазы чернофигурного и краснофигурного стиля создавались не только в Греции, но и в 0талии, в том числе в этрусских полисах, где было немало керамических мастерских, в которых работали греки. Создали этруски и свой собственный стиль, в новое время получивший название «буккеро». Это сосуды черного цвета с бронзовым отливом, напоминающие металл и часто украшенные выпуклыми рельефами или даже скульптурными фигурками, словно вырастающими из стенок.
Стекло. В эпоху раннего железа в античном мире получают распространение высокохудожественные изделия из стекла. Античные авторы ошибочно считали, что это изобретение финикийцев. На самом деле стекло было известно в Месопотамии и Египте еще в III тысячелетии до н. э. Финикийцы же восприняли и расширили технику изготовления стекла и были ее распространителями. В VI I—VI вв. стеклянные изделия расходятся по всему Средиземноморью. Тогда еще не был известен способ выдувания стекла (его открыли в середине I в. до н. э. в Сирии) — из кварцевого песка, соды и поташа варили непрозрачное стекло, окрашивая его с помощью окислов металлов в различные цвета — коричневый, желтый, красный. Из стеклянной пасты изготовляли небольшие сосуды для благовоний, подвески, которым придавалась форма человеческой головы. Их находят в большом количестве в Карфагене и на колонизованных карфагенянами островах Центрального и Западного Средиземноморья.
Настенная живопись. Было бы странным, если бы создатели полисов, столь интенсивно расписывавшие стенки сосудов, не украшали изображениями стены своих храмов и общественных зданий, могил, а позднее — и домов. Но поскольку ни домов, ни их стен в материковой и островной Греции не сохранилось, долгое время считали, что после разрушения микенских дворцов с их фресками техника стенной живописи была греками забыта. Ошибочность этого мнения показали обнаруженные в середине нашего века в Посейдо-нии, греческом городе на юге Италии, гробницы, стены которой украшали изображения погребального пира: на ложах за столами, уставленными яствами, картинно возлежат юноши с венками на головах. Один из рисунков изображает человека в позе ныряльщика. Это не атлет (прыжков в воду как вида атлетических состязаний у греков не было), это покойник, погружающийся в пучину вечной ночи.
Л Культура быта. Семейные отношения, жи-
I flf л I нце, мебель, домашняя утварь, одежда — все это
JJT существенные элементы общественной культу-
t&.Jy ры, и их изменения служат важнейшим показа-
телем общественных и иных перемен. Родовые отношения ушли в прошлое. О них напоминали лишь пережитки, лучше всего сохранившиеся у отставших в своем развитии римлян. Хозяйственной ячейкой общества всех наро-Ныряльщик. дов античного мира стала индивидуальная семья.
Фрагмент росписи Г
греческой гробницы в Однако порядок в семье у разных народов был Пестуме различным — в зависимости от власти, которой
пользовался отец, ее глава. В римской семье он был деспотом, обладавшим правом распоряжаться жизнью и смертью не только рабов, но и детей, а также жены в случае супружеской измены. Сыновья могли быть проданы в рабство. В то же время в римской семье жена была хозяйкой, принимавшей участие в домашних делах. Такого положения в греческой семье женщина не занимала. Греческие женщины жили в особой части дома и были настоящими затворницами. У этрусков женщина возлежала за обеденным столом рядом с мужем, что греки считали верхом неприличия, участвовала в увеселениях. В этрусских эпитафиях нередко называется не только отец покойного, но и его мать. Но главой семьи все равно считался отец. По произведениям античной литературы нам известно о чувстве любви и привязанности между супругами, но все же создается впечатление, что мужская дружба ценилась греками больше, чем любовь.
О частных жилищах в Греции VI II—VI вв. мало что известно. Видимо, они немногим отличались от домов в этрусских городах VI в., стоявших на фундаменте из булыжника или туфа и имевших стены из плетеного камыша или веток, обмазанных глиной. Такими же были стены в Галлии и Испании, и даже в более поздние времена. Бревенчатые жилища зафиксированы лишь на берегах Понта, в землях кол-хов и их соседей, где древесины было в изобилии. Впервые в это время появляются черепичные крыши. В Этрурии VI в. иногда эта черепица расписывалась изображениями коней, оленей и птиц. Полы в домах обитателей круга земель были повсеместно земляными или мощеными каменными плитами и галькой. Лишь в V в. под влиянием восточных и карфагенских образцов их начали украшать мозаичными узорами и надписями.
По сохранившимся остаткам фундаментов видно, что древнейшие греческие дома имели прямоугольную форму. Для них характерны портики и озелененные внутренние дворики (перистили). Спецификой этрусских построек был атрий (от этрусского слова в значении «черный») — помещение с квадратным отверстием в потолке, через которое проникал свет и дождевая влага, скапливавшаяся в специальном резервуаре под отверстием. Через него Расписная этрусская черепица выходил дым от находившегося в атрии очага. Чад и сажа окрашивали все вокруг в черный цвет. В древности атрий был главной частью этрусского дома — там находился шкаф с восковыми изображениями предков и супружеское ложе. Римляне заимствовали атрий у этрусков и сохранили его до времени империи, комбинируя с архитектурными формами греческого происхождения, в частности перистилем.
Мебелью служили деревянные сидения различного типа — со спинкой и без нее, а также складные стулья, которые за господами несли рабы. Высокий стул со спинкой, но без подлокотников, назывался кафедрой. Первоначально он предназначался для женщин, а в школах — для учителей. Мебелью дом не загромождался. Стены чаще всего украшались сосудами и коврами. Для ночного отдыха служило высокое ложе. На низких ложах возлежали за обедом. В богатых домах ложа имели фигурные ножки и отделку из слоновой кости. Одежда и домашняя утварь обычно хранились в деревянных сундуках. Сохранилось описание находившегося в Олимпии в качестве приношения в храм богато отделанного ларца правителя Коринфа второй половины VII в. Этот «ларец ларцов», подобно «царице ваз», сплошь был покрыт изображениями на мифологические темы, распределенными по четырем полосам.
Одежда греческих и этрусских аристократов отличалась восточной пышностью. Изготовлялась она из шерсти и льна. На юге Италии была выведена особая порода тонкорунных овец, которых во время выпаса кутали в шкуры, чтобы сохранить качество шерсти. Законодательницей мод была Иония. Аристократы Сибариса, города, имя которого стало синонимом роскоши, за год до главного праздника заказывали туалеты в Милете.
Нижней одеждой грекам служил хитон, одежда, сохранившая свое семитское название. В VI II—VI вв. с Востока распространилась мода на длинные, доходившие до пят льняные хитоны для мужчин и для женщин. Женские и мужские хитоны опоясывались. Существовали два способа женского опоясывания: высокий — под грудью, низкий — на талии. Гомер, описывая одеяния женщин, употребляет эпитеты «прекрасно опоясанные» и «с глубокой складкой». Греческому хитону у римлян соответствовала тупика — одеяние этрусского или карфагенского происхождения. Она служила домашней одеждой — и для мужчин, и для женщин. В холода надевали несколько туник — одну на другую. Дорийца можно было отличить по хитону от ионийца, ибо он носил хитон до колен, спартанок же, носивших такие же короткие хитоны, называли «голобедрыми» (впрочем, на их нравственности это одеяние не сказывалось).
С Востока в Грецию пришла и верхняя одежда — гиматий, прямоугольный, продолговатой формы плащ, набрасывавшийся таким образом, чтобы он спускался спереди широкой стороной. Гиматий прикрывал все тело до лодыжек, оставляя свободной правую руку. Чтобы это одеяние не топорщилось, к его нижнему краю прикреплялись кисточки с вшитыми в них свинцовыми шариками. Короткий гиматий овальной формы греки называли хламидой. Ее носили молодые аристократы, ездившие верхом. Скромная одежда ремесленников — шерстяная эксимида — оставляла свободными правое плечо и руки. Женщины надевали поверх хитонов просторные или узкие пеплосы.
Особым видом гиматия была этрусская тога, в которую завоеватели-этруски одели и подвластных им римлян. Римляне не забыли этрусского дара, что не помешало им считать тогу своим специфическим одеянием и называть себя «народом в тогах». Впрочем, римские тоги по форме несколько отличались от этрусских: в некоторых старинных образцах край не забрасывался на спину, а им опоясывались.
Пиша греков VI II—VI вв. отличалась 0т описанной Гомером и была скромной, если не сказать скудной. Мясо, которым объедались ахейские и троянские герои, стало редкостью. Его заменила рыба. Широко употреблялись овощи: капуста, морковь, репа, а также бобы и каштаны. Готовили на оливковом масле, которым также натирались. Его же употребляли для освещения. Сливочное масло было известно, но использовалось в качестве
лекарства. Хлеб пекли из ячменной и пшеничной муки. Недостатка в вине греки не испытывали, но привыкли его пить разведенным. Употреблять цельное вино, носить штаны и не знать вкуса оливкового масла — вот верные признаки, отличающие варвара от эллина.
Стол этрусских аристократов, судя по погребальным фрескам, был не хуже, чем на пирах гомеровских героев: туши на крюках, всевозможные деликатесы. И можно с уверенностью утверждать, что это не фантазия голодного художника: об обилии этрусского стола сообщают и древние авторы. Да и портретные изображения «жирных» этрусков свидетельствуют, что греческая диета была им неведома. Римляне же, напротив, были скромны в еде: каша из полбы, капуста, лук, чеснок, бобы. Этим питались римляне на заре своей истории и тем же кормили своих неприхотливых богов. Как и греки, римляне пили разбавленное вино, да и то в умеренных количествах.
Рейтинг:
Обсудить
Добавить комментарий
Прокомментировать
  • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
    heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
    winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
    worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
    expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
    disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
    joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
    sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
    neutral_faceno_mouthinnocent
2+два=?