ДУХОВНАЯ И МАТЕРИАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА ПОЛИСОВ В V В. до н. э.

Наивысший расцвет греческой культуры, распространившийся на все сферы знания и искусства, приходится на V век. За предшествующие столетия развития полиса, в том числе и в процессе колонизации, была значительно смягчена социальная напряженность в гражданском коллективе, созданы предпосылки для экономического процветания. Политические изменения, связанные с победой демократических порядков, расширили возможности духовного обогащения полисного коллектива. Театр, архитектура, скульптура, монументальная живопись развиваются в расчете на восприятие всего общества, а не только его аристократической верхушки. Важным стимулом для подъема духовных сил народа и культурного творчества была победа над персидской монархией.
Творения ума и рук в этот период обретают классическое совершенство. Это искусство не просто победителей, но людей, ощущавших, что их победа выражает разлитую в космосе божественную гармонию, которую они постигли и которая навек останется их достоянием. Эта уверенность в единстве мира и своем единении с ним пронизывает каждую колонну, рельеф, статую, а также их сочетание в храме, вписывающемся в окружающую природу и как бы составляющем ее продолжение. Так же и человеческая мысль, выбираясь из лабиринта мифологических представлений, не превращается в сухую абстракцию. Она исходит из идеи целостности мира и неизменности господствующих в нем гармонии и красоты.
Ведущая роль в развитии культуры в это время перешла к Афинам. Если в борьбе за гегемонию в Греции у афинян всегда были соперники, то в том, что приносит вечную славу, — в искусстве и литературе — им не было равных. Через полтысячелетия после Перикла это констатировал второстепенный римский историк: «Один город Аттики на протяжении многих лет прославился большим числом мастеров слова и творениями, чем вся Греция, так что можно подумать, будто части туловища греческого народа так или иначе распределены между греческими городами, а дух заключен за стенами одних Афин».
Театр. Древо греческого театра уходило своими глубинными корнями в культ плодородия, в игры в честь Диониса, имевшие целью стимулировать производительные силы природы. Отходящие от единого ствола две ветви театрального действа — трагедия и комедия — выражали, соответственно, скорбь о неизбежной гибели умирающего бога и ликование по поводу его воскресения. Сами названия — трагедия и комедия — связаны с праздником Диониса. Трагедия — дословно: «песнь козлов» (по ряженым, одетым в козлиные шкуры); комедия — по «комосу», шумному шествию участников праздника, уже отдавших должное дарам Диониса. Подобные обряды и празднества существовали у всех народов, но только в Афинах, на грани VI и V вв. они, будучи переосмыслены, превращаются в подлинное искусство, отражающее проблемы полисной жизни, философии и морали.
Актеры классического греческого театра (только мужчины, игравшие и женские роли) появлялись перед зрителями в масках, что соответствовало духу дионисийского празднества как процессии ряженых. Маска символизировала характер героя, а их смена — изменение настроения. Маска приближала актера к зрителям самых дальних рядов, равно как и обувь с высокой подошвой — котурны.
Театральное действие потребовало определенных условностей в декорациях и их размещении. Например, появление актера из левой двери означало прибытие из города, из правой — с чужбины. Центральная дверь предназначалась только для богов. В некоторых случаях, предусмотренных пьесой, боги спускались на орхестру — место хора и актеров — сверху с помощью особого приспособления («бог из машины»). Присутствие хора, с которым актер порой обменивался репликами, влияло на весь ритм спектакля и технику речи — речитатив.
Состязательность, пронизывающа всю полисную жизнь, сказалась и на организации театральных зрелищ. Правом предлагать свои произведения в да1 Дионису обладал каждый гражданин и даже метек. Но авторитетная комиссия из числа архонтов отбирала лишь трех авторов трагедий и, соответственно, комедий. Вслед за тем в течение десяти месяцев шла подготовка выбранных пьес к показу. Средства на постановку давали удостоившиеся этой чести богатые граждане, называвшиеся устроителями театральных состязаний (хорегами). Вплоть до представления они содержали хоры и оплачивали их наставников.
И вот наступал день препровождения в театр главного зрителя и судьи — самого Диониса. С утра его статую, соблюдая все предосторожности, предусмотренные церемонией, выносили из храма и несли в сопровождении вооруженных юношей-эфебов на агору, где возле алтаря олимпийским богам разворачивалось грандиозное жертвоприношение в его
честь, а вечером, уже в темноте, освещаемые множеством факелов, эфебы, приплясывая под звуки флейт, доставляли бога в театр, на выделенное ему почетное место.
В течение двух последующих дней десять хоров от десяти фил состязались вокруг алтаря Диониса, прославляя великого бога дифирамбами (так назывались посвященные ему гимны). К вечеру последнего из этих дней становились известны победители, и это давало повод к началу пиров, в которых участвовали все граждане Афин.
Наконец, на четвертый день Великих Дионисий открывались театральные представления. В театр собирались с подушками и провизией еще затемно, чтобы занять места поудобнее. Садиться можно было где угодно, кроме первых почетных рядов, предназначенных для должностных лиц. жрецов, победителей олимпийских игр и, конечно же, кресла жреца Диониса.
До начала торжества в театре было шумно: нечасто представлялась возможность встретить старых знакомых, поделиться семей-ными и полисными новостями. Но вот с первыми лучами солнца все стихало. Начинались официальные церемонии, совсем не случайно приуроченные к празднику Диониса: ведь в театре присутствовали все граждане — наиболее бедным из них со времени Перикла выдавались специальные «театральные деньги» (теори-кон), обеспечивавшие прожиточный минимум в дни, посвященные зрелищу.
Перед афинянами проходили рабы, пронося дары союзников, да и богатства собственного города выставлялись на всеобщее обозрение в орхестре. Затем полис демонстрировал благодарность тем, кто совершил подвиг или оказал услугу городу. Вспоминали погибших в сражениях за отечество, и их сыновья, если они в этот год достигли совершеннолетия, поименно выкликаемые глашатаем, получали от города положенное гоплиту вооружение. Затем глашатай вызывал тех, кому за заслуги присуждался золотой венок.
Во время короткого перерыва вновь поднимался нестройный гул — темпераментные зрители не могли не вернуться к воспоминаниям о павших друзьях, не обменяться мнениями о справедливости или несправедливости наград, присужденных во время предыдущих Дионисий. В шум голосов врывался поросячий визг — предвестник еще одной священной церемонии. Принеся на глазах зрителей в жертву нескольких поросят, жрец Диониса кропил публику их кровью, а служители разносили кусочки священного мяса по всему огромному театру, чтобы каждый в многотысячной толпе собравшихся мог, проглотив свою долю, приобщиться к божеству.
Трагедия. На протяжении трех четвертей века чаще всего ставились произведения Эсхила, Софокла и Еврипида, время жизни которых любившие сопоставления греки связывали с одним из сражений века, говоря, что Эсхил был участником Саламинского сражения, шестнадцатилетний Софокл пел в хоре мальчиков, прославлявших великую победу, а Еврипид будто бы в этот день появился на свет. В тревожные строки их трагедий легли, найдя у каждого из этих поэтов свое неповторимое выражение, переживания эпохи, полной героизма и отчаяния, философских раздумий о добре и зле, человеке и божестве.
Эсхил (525—446), переживший войну с персами, участник ее главных сражений, всем своим творчеством стремился решить философскую проблему человека и места в космосе, установленного ему богами. Трактовка отношений человека и божества (или божественного порядка) у Эсхила уже не совпадает с примитивным, традиционным для времени господства аристократии мировоззрением. Царь Ксеркс, приказавший высечь плетьми непокорное ему оре, трактуется в трагедии Эсхила 4Лерсы» не просто как безумец, ос-мс.'1пвшийся оскорбить Посейдона, но как преступник, посягнувший на естественное, установленное природой и освященное божеством распределение моря и суши. Далека от архаического представления о возмездии божества мифическая история преступлений царей Аргоса, раскрытая Эсхилом в самом зрелом из его произведений — «Орестейе». Зрители этой трилогии могли ощутить, от какой пучины бедствий избавлен их полис, живущий по справедливым, угодным богам законам.
В трагедии Эсхила «Прикованный Прометей» переосмыслен мифологический сюжет о титане, благодетеле человечества. Кража им огня и передача его людям рассматривается как проблема соотношения между насильственным действием, имеющим для людей благотворные последствия, и связанным с ним нарушением установленного богами порядка. Ввиду того, что сохранилась лишь одна часть трилогии, мы можем только догадываться, как решает драматург этот конфликт. В дошедшей до нас части трилогии Прометей рисуется как непримиримый борец за справедливость, а отец богов Зевс приобретает облик тирана, подобного тем, от власти которых освободились Афины. В заключительной части трилогии великие противники примирились. Власть Зевса становится менее деспотичной, и Прометей соглашается раскрыть ведомую ему одному тайну вечного сохранения Зевсом власти...
Софокл (ок. 498—406), младший современник Эсхила, жил в эпоху Перикла — время высочайшего расцвета Афин и, одновременно, начавшегося кризиса полиса. Единения граждан перед лицом общей угрозы уже не существовало. Человека теперь страшили не стихия внешнего хаоса, а несправедливость власть имущих, сам полис, становящийся орудием этой несправедливости.
С особой остротой встает волновавшая умы еще с гомеровских времен проблема судьбы и личности. Столкновение человека с судьбой с потрясающей силой рисует Софокл в наиболее знаменитой его трагедии «Царь Эдип».
В Фивах царствует Эдип, удостоенный трона за освобождение города от сфинкса, преграждавшего в него путь. И вдруг на город обрушивается невиданный мор. Эдип пытается выяснить причины гнева богов. Постепенно царю становится известно то, что зритель знал еще до начала развернувшегося на орхестре действия. Правившему до него в Фивах царю Лайю было предсказано, что родившийся у него сын убьет его и женится на собственной матери. Решив избежать рока, несчастный отец приказывает рабу отнести новорожденного в горы и бросить на растерзание диким зверям, но тот, нарушив приказ, передает младенца пастуху коринфского царя. Ребенок становится приемным сыном и наследником коринфских владык. А дальше... даль-Софокл ше Эдип уже помнил сам, как, назван-
ный кем-то найденышем и не добившись прямого ответа от родителей, он направился в Дельфы, где узнал от оракула, что ему предначертано роком убить отца и жениться на собственной матери. Чтобы избежать преступлений, Эдип решил никогда не возвращаться в город, который считал родным. И вот сейчас, когда после долгих лет счастливого царствования в Фивах он узнал правду о своем происхождении, перед ним раскрылась истина: случайно убитый им по дороге в Фивы путник был царем Фив и его родным отцом, а царица, отданная благодарными фиван-цами ему в жены, — матерью. Так Эдип узнает, что не кто иной, как он сам виновен в бедствиях города. Наступает прозрение. Но это прозрение — самое страшное потрясение, какое может пережить человек. И Эдип ослепляет себя, осознав всю глубину невольного преступления.
Да, неотвратимый рок победил, но вступивший с ним в борьбу человек морально оказался сильнее предначертанной богами судьбы. И в этой духовной силе человека — один из секретов бессмертия, обретенного трагедией Софокла.
Не менее вечная проблема — человек и государство — раскрывается в его трагедии «Антигона». В Фивах, после того как их покинул Эдип, правят его сыновья. Но, не поделив между собою власть, братья вступают в конфликт. Один из них, Полиник, бежав из города, приводит для борьбы против него семерых героев, в прошлом фиванских граждан. И, как это случается в гражданских войнах, братья оказываются врагами. Полиник нападает на город, Этеокл его зашишает. И оба гибнут в единоборстве. Царем становится их дядя Креонт. С высоты своей государственной «мудрости», не понимая всей глубины трагедии братоубийственной войны, Креонт решает отмстить пышными похоронами патриотический подвиг защитни-ка Фив Этеокла и покарать уже мертвого Полиника, и так уже наказанного судьбой. Креонт запрещает хоронить Полиника и приказывает в знак позора оставить его прах на растерзание хищным птицам, на съедение псам, чем обрекает на вечные скитания в Аиде душу лишенного погребения. Нарушение запрета грозит ослушнику смертью. Этот бесчеловечный приказ, разнесенный по всему городу глашатаями, слышит сестра погибших, юная Антигона, и бросается во дворец к сестре Йемене, призывая ее пойти вместе за городские стены, где лежит сжигаемое солнцем тело их несчастного брата, и предать его, по обычаю предков, земле. В разговоре с сестрой, смирившейся с несправедливостью, перед которой склонились и мужи, Антигона осознает, что она одна должна идти против царя и его стражи, сражаться с безразличием и трусостью толпы, с собственной слабостью, с самой судьбой, которая сразила отца и братьев. И она выполняет свой замысел одна, без чьей-либо помощи. Креонт, уверенный в том, что каждое распоряжение главы государства — закон, который нужно выполнять, не задаваясь мыслью о справедливости, приказывает казнить Антигону. За Антигону вступаются и мудрый прорицатель, и сын Креонта, доказывающие Кре-онту косность и несправедливость его суждений. Но царь неумолим. Антигона погибает. Гибнет и сын Креонта, жених Антигоны, убивающий себя сам. Кончает жизнь самоубийством также жена Креонта. Софокл утверждает моральную победу Антигоны над гордыней и деспотизмом. Он вкладывает в ее уста мысль, что кроме людских законов имеются неписаные законы богов, и если возникает противоречие между законом человеческим, часто неправедным, и божественным, надо следовать последнему.
Наибольшее влияние на все последующее развитие греческой драматургии оказал Еврипид (480-406). Театр Еврипида — высшая ступень искусст-ва трагедии, в поле зрения которой оказалась назревающая трагедия са-мого полиса, возрастающая кризисная.
ситуация в семье и государстве. Это потребовало усложнения самого построения пьес, более детальной разработки интриги, большей психологической тонкости. Древние критики характеризовали Еврипида как «философа на сцене». И в самом деле, он был пропагандистом лучших достижений рационалистической мысли своего времени и считал наивысшим счастьем знание, полученное в ходе исследования.
В отличие от Эсхила и Софокла Еврипид не идеализировал своих героев, а изображал их живыми людьми со всеми присущими им слабостями и пороками. Он первым представил на сцене любовь, причем отнюдь не всегда возвышенную. Наряду с жертвенной любовью к родине Ифигении («Ифигения в Лвлиде»), соглашающейся быть принесенной в жертву ради успеха троянского похода («...это тело — дар отчизне...»), Еврипид разворачивает перед зрителем трагедию оскорбленной («Медея») или даже любви преступной («Ипполит»). Трагический конфликт — результат противоречий, заложенных в характерах.
Ифигения Еврипида — один из самых прекрасных в мировой литературе женских образов. Вызванная Агамемноном в Авлиду якобы для того, чтобы обручиться перед походом с Ахиллом, Ифигения по слову прорицателя должна быть принесена в жертву Артемиде: лишь тогда попутный ветер надует паруса кораблей, везущих к Трое жаждущих боя воинов. Узнав об обмане, девушка молит отца о пощаде:
Для смертного отрадно видеть солнце, Подземный мир так страшен. О безумец, Кто смерти жаждет! Лучше жить в невзгодах, Чем в самой яркой славе умереть.
Агамемнон мог бы заставить Ифигению отцовской волей смириться перед предназначенной ей участью, но он находит слова не приказа, а убеждения. Не ради Менелая, а ради Эллады и ее чести нужна эта страшная для них обоих жертва:
О, мы с тобой ничто перед Элладой, И если наша кровь, вся наша кровь, дитя, Нужна ее свободе, чтобы варвар В ней не царил и не бесчестил жен, Атрид и дочь Атрида не откажут.
Убежденная словами отца, Ифигения отвергает помощь Ахилла, обещавшего защиту, и добровольно поднимается на жертвенный костер, еще не зная, что в последний момент Артемида выхватит ее -под жертвенного ножа и унесет в далекую Таврику, оставив на алтаре трепещущую лань.
Совершенно иной женский характер встает в трагедии «Медея». Подбившая Ясона и спасшая его от гибели колхидская царевна Медея узнает, что тот, ради кого она оставила отечество, запятнав себя во имя любви преступлением, не оставившим пути назад, бросает ее, чтобы жениться на дочери коринфского царя. Она вместе с рожденными от Ясона детьми обречена на изгнание из Коринфа, на суровую участь чужеземки в городах, где закон защищает лишь собственных граждан. Страшна месть Медеи, решающей лишить Ясона детей. Чувство оскорбленной любви борется с нежностью матери:
На что дерзаю, вижу, только гнев Сильней меня, и нет для рода смертных Суровей и усердней палача.
Верх над материнскими чувствами берет сжигающая женщину ревность. И послав невесте неверного мужа смертоносный подарок, Медея убивает детей и уносится вместе с их телами на колеснице вызывающей ужас смертных Гекаты.
В трагедии «Ипполит» конфликт развивается как бы в двух измерениях: соперничество между Афродитой, считающей, что ей подвластно все в этом мире, и богиней-девой Артемидой, нашедшей верного почитателя в юном сыне Тесея Ипполите, и как отражение ведущегося между олимпийцами спора — внушенная Афродитой преступная страсть царской жены Федры к своему пасынку Ипполиту. Отвергнутая возмущенным юношей, Федра кончает с собой, обвинив его в предсмертной записке в покушении на ее честь. Поверив этому, Тесей проклинает сына, призывая на него гнев Посейдона. Посланное Посейдоном чудовище пугает коней Ипполита; сброшенный на землю, он погибает. Появившаяся слишком поздно Артемида, покровительница Ипполита, разъясняет отцу его роковую ошибку.
Сохраняя традиционные сюжеты греческих мифов, участниками которых были боги, Еврипид лишает их, слепцов и лицемеров, какого-либо совершенства. Такое отношение к богам создавало в произведениях Еврипида более трагическую картину мира, чем у Эсхила и даже Софокла. В них нет такого разрешения конфликта, которое несло бы в себе утешение или внушало надежду на конечную победу справедливости.
Эти и другие особенности трагедий Еврипида, связанные с его Философским мировоззрением, не могли встретить сочувствия у основной массы его современников. Но именно они стали причиной необычайной популярности его творений в последующие эпохи. И не случайно из девяноста двух трагедий Еврипида до нас дошло восемнадцать, тогда как и от Эсхила, и от Софокла — по семь хотя каждый из них создал более чем по сотне пьес.
Злой гений афинской демократии. Ничто не создавал, i вщ лее яркой и близкой к действительности картины афинской демократии времени ее расцвет;!, чем комедии Аристофана (446— 383), хотя это зеркало не просто сатирическое, но подчас и кривое. В нем нашла отражение ничем не ограниченная свобода слова, позволявшая каждому гражданину публично высказывать свое мнение по поводу того, что происходило на его глазах или совершалось, в прошлом. И хотя комедии Аристофана ставились на сцене в разгар войны со Спартой, кажется, никого не смущало, что критика могла оказаться на руку врагу. Никто не пытался привлечь комедиографа к суду за явную клевету на лиц, которым народ вручил власть для управления государством и ведения военных действий. Такова была сила афинской демократии. Но если присмотреться внимательнее — также и один из ее коренных пороков, в немалой степени способствовавший грядущей гибели народовластия в Афинах.
Критика Аристофана затрагивала буквально все, смешивая с грязью не только политических деятелей, но и саму демократическую систему, выпячивая ее пороки и закрывая глаза на достоинства. Разумеется, все это было — и заседательская суета, и страсть к сутяжничеству, и взяточничество, и прожектерство, и несправедливое разделение богатства. Но что представляло альтернативу этому строю? Спартанская илотия, власть эфоров, распространявшаяся на все без изъятия стороны жизни граждан, единодушие тупиц?
Однако все, что выходило из-под пера Аристофана, блистало фантазией и талантом. Поселянин, в укор пользующимся выгодами от войны демагогам, самолично заключает со спартанцами «сепаратный» мир и пользуется его благами («Ахарняне»); земледелец совершает на гигантском навозном жуке полет к олимпийским богам, чтобы вернуть на землю богиню мира («Мир»); заключения мира добиваются и жены воюющих мужей, договорившись уклоняться, пока не будет положен конец войне, от исполнения супружеских обязанностей («Лисистрата»); недовольные афинской жизнью персонажи отправляются строить птичий город Тучекуку-евск, и по ходу сюжета высмеиваются не только люди, но и боги («Птицы»); Сократ, ненавистник богов, молится новым богам — облакам, качаясь между небом и землей в гамаке («Облака»).
Объектом злобных насмешек Ари-тофана стали не только вожди радикальной демократии Клеон и Гипербол, но и великие драматурги Эсхил и Еврипид. Он был первым, кто вынес обвинение Сократу, выставив его разрушителем семьи, безбожником, пустым болтуном и мздоимцем. И ему аплодировали, ибо он знал, что скамьи зрителей заполнены невежественными людьми, для которых любой мыслящий человек — бездельник и болтун. Он постоянно возбуждал дурные инстинкты толпы. Сократ и многие другие, кого он высмеивал, и впрямь были осуждены на смерть по ее приговору.
Аристофан был поистине злым гением афинской демократии.
Анаксагор против Гелиоса. Процветание родного города убеждало афинян в том, что Афины находятся под покровительством богов и его гражданам остается лишь соблюдать отеческие законы и приносить жертвы богам, ибо те или иные военные и прочие неудачи — результат отступления от этих законов и неверия в могущество богов. Именно с этих позиций оценивались взгляды чужеземца, выходца из Малой Азии Анаксагора (ок. 500—428), появившегося в Афинах вскоре после победы греков над персами. К удивлению афинян, гордившихся своей родиной, Анаксагор о своем родном городе ничего не рассказывал и на вопрос, откуда он родом, показывал на небо. Нет, он не хотел сказать, что свалился с неба на землю, а намекал, что устремлен всеми своими мыслями к небу, к его тайнам, а не принижен земными заботами.
И остался бы Анаксагор в глазах афинян безобидным чудаком, если бы во времена Перикла по городу не распространились слухи, что чужеземец кощунственно объявляет гром не грозным голосом владыки Олимпа Зевса, а звуком, возникающим при столкновении троэовых облаков. Некто, втесавшись в число учеников чужеземца, клятвенно уверял, будто Анаксагор назвал Гелиоса «глыбой, огненной насквозь, величиною поболее Пелопоннеса». Поначалу этот Донос сочли клеветой. Но вскоре в театре под акрополем была поставлена трагедия Еврипида, того самого Еврипида, которого часто видели среди учеников Анаксагора. На этот раз слова Анаксагора о Гелиосе услышали из уст актера десятки тысяч зрителей, и ничего не оставалось делать, как привлечь чужеземца к суду.
Отвечая на обвинение в безбожии, Анаксагор умерял, что далек от того, чтобы мыслить мир грудой бездушных камней, а, напро- ' тив, убежден, что Землей, Солнцем, Луной и всеми небесными светилами управляет Разум и что этот Разум и дал толчок кругообразному движению всей постоянно расширяющейся вселенной. На прямой же вопрос, назвал ли он Гелиоса «огненной глыбой», обвиняемый ответил: «Да».
И быть бы ему приговоренным к смерти, не явись на суд Перикл красноречивейший из смертных. Перикл не стал витийствовать о природе богов и первоначальном толчке, а поведал, как ему дорог Анаксагор, обучавший его в юности и как будто бы не нанесший этим Афинам никакого ущерба. После этого первый стратег объяснил, какая дурная слава падет на город, если афиняне начнут расправляться с людьми, думающими иначе, чем они. И смягчились сердца судей. За оскорбление Гелиоса они назначили штраф в пять талантов (их внесли в казну ученики Анаксагора) и изгнание.
На следующий день кто-то из друзей, провожая Анаксагора, садящегося на корабль, сказал сокрушенно: «Как же ты будешь жить, лишившись общения с афинянами?» «Это они лишились общения со мной», - ответил философ, поднимаясь по сходням.
Корабль, принявший на борт изгнанника, был из маленького, ничем не примечательного городка Лампсака. Но слава о мудрости Анаксагора пришла и сюда — ранее его самого, и философ сразу же был окружен вниманием лампсакийцев. У него появились новые ученики. Когда Анаксагор занемог, правители города пришли к его ложу и спросили, есть ли у него какое-либо желание. « Пусть, — сказал умирающий, — в месяц и день моей смерти учащиеся будут освобождены от занятий».
Человечество высоко оценило Анаксагора, связав с его именем начало античной науки. Нет ни одного сколько-нибудь значительного древнего мыслителя и писателя, который бы не отдал должное его мудрости. Даже историк христианской церкви Евсевий, ведший летосчисление от патриарха Авраама, счел нужным отметить, что в 1517 г. от Авраама, на первом году 70-й Олимпиады, достиг славы «физик Анаксагор», а в 1557 г. от Авраама, на первом году 80-й Олимпиады, «умер Анаксагор». В конце XVII в. французский мыслитель Пьер Бейль вступил в своем «Словаре» в полемику с Анаксагором так, словно бы с ним, сходящим с корабля, встретился где-нибудь в Тулузе или Марселе. Гете сделал Анаксагора героем «Фауста». Русский поэт Константин Бальмонт начал свою книгу «Будем, как солнце» цитатой из Анаксагора.тизма, на котором, как на скале, зиждилась созданная трудами пред. шествующих поколений афинская морская держана. 11 не взойти бы зернам сомнений на камне, если бы в нем не появились первые трещины, вызванные военными неудачами в схватке со Спартой за
гегемонию в греческом мире.
Вопросы задает Сократ. Задавать вопросы со времени появления софистов стало в Афинах делом привычным. Л вот отвечать на них софисты не пытались, а учили, как уходить от ответов. Поэтому вопросы, задаваемые софистами, были вскоре афинянами забыты. Вопросы же, которые задавал Сократ (ок. 470—399), помнят и до сих пор.
В один из дней (впоследствии никто не мог сказать, в какой именно, но наверняка в начале Пелопоннесской войны) то с одним, то с другим афинянином стал заговаривать уже немолодой человек с крутым лбом и вздернутым, как у сатира, носом. Одни знали его как доблестного воина, другие — как супруга сварливой Ксантиппы, третьи — как ваятеля, продолжившего дело своего отца, хотя, может быть, и не столь успешно, как этого хотелось каменотесу Со-фрониску.
Вступая с гражданами в беседу, Сократ не навязывал им своих мыслей, а только задавал вопросы, на первый взгляд, безобидные, но все же заставлявшие задумываться и сомневаться, размышлять над своим поведением, докапываться до скрытого, глубинного смысла и отказываться от всего, что ранее казалось очевидным и не требующим размышления и оценки. Вопросы, которые задавал Сократ, были просты, и ответить на них не стоило труда, но за первым вопросом следовали другой, третий. Они, как льняные нитки, сплетались в сеть, так что вопрошаемому, порой обескураженному и терявшему дар речи, казалось, что Сократ вытаскивает его, как рыбу из воды.
Горшечники, башмачники, колбасники, каменщики были людьми опытными в своем деле и могли бы ответить на многие связанные с их ремеслом вопросы. Но те, что задавал Сократ, были им непривычны. И некоторые огрызались: «Что ты все спрашиваешь и спрашиваешь? Почему бы тебе не ответить самому?» На зто Сократ отзывался с обезоруживающей искренностью, что он и сам толком ничего не знает и хочет лишь помочь собеседнику в рождении истины — подобно тому, как повивальная бабка, какой была его мать, помогает появлению на свет нового человека. Другие сразу же уходили, отмахиваясь от Сократа, как от надоедливого овода. Третьи, как, например, выходец из благополучной зажиточной семьи Платон, остановленный Сократом на одной из улочек, шли за ним, слово завороженные. Аристофан, редко бывавший в Афинах (городской суете он предпочитал деревенскую тишь), выслушивал Сократа до конца и отвечал на его вопросы, как мог, а через год показал народу комедию «Облака», в которой вывел докучливого собеседника болтающимся между небом и землею в гамаке и смущающим народ своими заумными вопросами и вредными сомнениями. Гамак был символом оторванности от жизни, беспочвенности новой философии. Но кто-кто, а Сократ твердо стоял на родной земле Афин, ощущая каждую ее неровность босыми ступнями, чувствуя подземный гул катастрофы в то время, когда остальным будущее виделось в радужном свете. Более двадцати лет Сократ жалил афинян своими вопросами, как овод разжиревшего коня, пока не случилось то, о чем он их многократно предупреждал. Афины потерпели поражение от Спарты, демократия была сокрушена. Восторжествовала тирания. А когда все же тиранов удалось изгнать и восстановить демократию (403 г.), сразу же был устроен суд над Сократом. Его Признали виновником всех бед и приговорили к казни.
Такова поучительная на все времена история человека, задававшего вопросы и не ответившего ни на один из них, во всяком случае, письменно. Сократ не написал ни одного труда (полагая, что мысль должна быть всегда в движении и мертвящая запись лишает ее живой силы). Но с него началась философия, пытавшаяся осмыслить все то, над чем задумывался Сократ, не устававший повторять древние изречения: «Познай самого себя» и «Я знаю, что я ничего не знаю».
Задумаемся над этим и мы, насыщающие свою память множеством имен политических и военных деятелей или старающиеся им подражать. А между тем подлинными творцами культуры становятся подчас не политические руководители, создатели партий, завоеватели континентов, а босые мудрецы, умевшие задавать вопросы и кончавшие жизнь от чаши с цикутой или на кресте.
У подлинных гениев всегда есть ученики, считающие себя наследниками учителя. Но судить об учителе по его ученикам дело почти безнадежное. Сократ одного из его учеников, Ксенофонта, и Сократ другого его ученика, Платона, — совершенно разные люди. И мы никогда не узнаем, каким был подлинный Сократ.
Атомы Демокрита. В те годы, когда в Афинах еще жил Анаксагор, и позднее, когда там задавал свои вопросы Сократ, в городе можно-было встретить молодого философа Демокрита. Демокрит
(ок. 470—365) не стеснялся того, что его родина — Абдеры, хотя дру. гой на его месте умолчал бы об этом — ведь по всей Греции считали, что Абдера — город глупцов, и одно слово «абдерит» могло вызвать насмешливую улыбку. Но, видимо, к Демокриту перешел весь ум абдеритов, так же как к Афинам — таланты всех городов Греции.

В поисках мудрости Демокрит еще до того, как попасть в Афины, обошел едва ли не весь мир, посетив Египет, Вавилонию, Иран Аравию, Индию и Эфиопию. Знаниями своими Демокрит не кичился и жил в Афинах, никому не известный. Возвратившись на родину нищим (все состояние его было растрачено в странствиях), он был принят своими братьями и не остался у них в долгу. На основании наблюдений за звездами он им точно предсказывал непогоду (чему научился в Вавилоне) и спасал их урожай. Умер Демокрит в возрасте ста четырех лет.
Всю свою жизнь Демокрит отдал науке и ничего не ценил, кроме нее, полагая, что одно, даже самое незначительное, научное открытие выше богатств и славы персидских царей. Над всеми, кто занимался накопительством, кто искал известности и славы в отечестве, кто стремился к супружеской жизни, ожидая домашнего счастья, кто радовался рождению детей, видя в них свое будущее, Демокрит смеялся, и его называли «смеющимся философом».
Результатом путешествий, мучительных поисков, разочарований и раздумий философа стал его труд «Мирострой», состоявший из двух частей — «Большого» и «Малого миростроя». В первом из них изложены взгляды Демокрита на строение мира и материи. Он полагал, что все сущее состоит из «атомов» — неделимых форм материи (первотелец) и беспредельной пустоты, в которой атомы беспорядочно мечутся, образуя различные тела, и вновь распадаются от внутренних ли сил или от столкновений. Гибнут и сталкиваются миры. При этой катастрофе, испытывая невиданное давление, атомы меняют форму, сплющиваются и, проникая на землю, порождают страшные эпидемии. Звезды, земля, вода — все живое, включая человека и даже его душу, — это соединения различных атомов, отличающихся формой, размерами, порядком сцепления. В отличие от Анаксагора, исходившего в своих рассуждениях из первоначального толчка, данного Разумом, Демокрит считал движение естественным свойством материи. В учении абдерита не осталось места для сверхъестественных сил, для вмешательства богов.
В «Малом мирострое» Демокрит рассмотрел происхождение и историю живой материи и человечества. Жизнь, по его мнению, возникпутем самозарождения. А в результате приспособления к условиям обитания и выживания наиболее сильных и приспособленных к жизни особей появился человек. Но и он не является конечной формой процесса творения, сохраняя возможности биологического совершенствования. Впервые у Демокрита в отчетливой /норме возникает мысль, что в начальные эпохи существования человечества движущей силой истории была нужда. Вопреки легенде о «золотом веке», Демокрит выдвигал мысль о развитии общества по восходящей линии.
Считая человечество частью животного мира, Демокрит связывая развитие цивилизации с подражанием природе в целом и отдельным животным. «От животных, — писал он, — мы научились важнейшим делам: мы ученики паука в ткацком и портняжном ремеслах, ученики ласточки в построении жилищ и ученики певчих птиц в пении». Таким образом, к Демокриту восходит теория об искусстве как подражании природе. В то же время он признавал наличие некоего божественного наития как рода безумия, выводящего мысль за обычные грани познания.
Учение Демокрита об атомах восприняли и продолжили такие выдающиеся мыслители древности, как Эпикур и Лукреций.
Врачевание. Ранее других отделилось от могучего древа философии врачевание. Уже в VI в. до н. э. в Кротоне, давшем убежище Пифагору, существовала медицинская школа Демокеда. Услугами этого врача пользовались не только Гиппий и Поликрат, но и царь царей Дарий. В начале V в. ученик Демокеда кротонец Алкмеон, исходя из физического подобия людей и животных, использовал при лечении первых сведения, добытые при изучении внутренних органов вторых. Так медицина начала оттеснять на задний план магию, создавать методику лечения болезней, основанную на наблюдении и опыте.
Основателем научной медицины считается Гиппократ с острова Коса (460—370). Он принадлежал к знатному роду Асклепиадов, родоначальником которого считался бог медицины Асклепий, и обучался у отца, который также был врачем. Для современников Гиппократ был врачем-целителем, для потомства — он врач-писатель и «отец медицины». Младший современник Гиппократа Платон ставил его наравне с такими прославленными скульпторами, как Поликлет и Фидий, и говорил о нем как мыслителе и исследователе природы. В дошедших до нас сочинениях Гиппократа и его Учеников {«Корпус Гиппократа») изложены правила наблюдения за течением болезни, предшествующие диагнозу и назначению лечения. Была разработана действующая и поныне этика поведения вРача {«клятва Гиппократа»). В специальном трактате «О враче»
Гиппократ подробно разбирает не только профессиональные и чисто человеческие качества, какими должен обладать врач, но и останавливается на устройстве врачебного кабинета, наиболее распространенных приемах и инструментах, необходимых врачу. Отдельный раздел посвящен вопросам военной хирургии.
Огромной заслугой школы Гиппократа было убеждение в необходимости учитывать при лечении не отдельные болезни, а общее состояние больного, а также установление зависимости состояния здоровья, физического облика человека и даже государственного устройства от окружающей среды. Первое, с чем должен ознакомиться врач, прибывающий в город, в котором собирается обосноваться, — это, по словам Гиппократа, местоположение и климат качество воды, дующие в данной местности ветры. Градостроители более позднего, эллинистического времени использовали это открытие, учитывая при планировке улиц направление ветров. Выявляя естественные причины болезней, Гиппократ не делает исключения и для эпилепсии, считавшейся «священной болезнью», утверждая, что и это заболевание не может считаться «безнадежным и недоступным исследованию».
Исторические труды. Успехи естественных наук, и прежде всего медицины, не могли не сказаться на отношении к человеку, а следовательно, и к человеческому обществу в целом. Само слово «история» — греческое, восходящее к глаголу, употреблявшемуся сначала в значении «спрашивать», «допытываться», но у философов вошедшее в употребление для обозначения исследования природы. Первые греческие авторы, которых впоследствии стали называть историками, распространили «исследование» («историю») и на область человеческого бытия в самом широком смысле этого слова. Они описывали расселения народов; их обычаи, удивительные сооружения; наряду с историей в современном смысле слова исторические исследования ранних историков охватывали также географию и этнографию, что в полной мере соответствовало смыслу, вкладываемому в термин «история».
Материалом для первых исторических трудов служили устные предания и письменные документы. В этом смысле истории на Востоке не было. Она была детищем греческих демократических государств, созданием торгово-ремесленного населения, пытливые интересы которого были обращены к собственному прошлому и странам, ставшим объектом колонизации.
Не случайно первый историк появился в крупнейшем научном центре Греции Милете и был последователем ионийских философов. Анаксимандр сконструировал первый глобус и создал первую гео(Ьическую карту; два поколения спустя Гекатей (ок. 540—480) усо-').а шенствовал эту карту и снабдил ее научным комментарием в В оем «Объезде земли», дополнил ее конкретными сведениями о ! шроде и людях, а также теоретически осмыслил их жизни в духе передовой философии своего времени. Другое, более позднее свое сочинение, «Генеалогию», Гекатей открывает словами: «Это я пишу»чт0 считаю истинным, ибо рассказы эллинов, как мне кажется необозримы и смешны». Здесь в пока еще не преображенную наукой мифологию впервые вступает личность исследователя, для которого главный критерий — истина. Гекатей подвергает греческие мифы рационалистическому осмыслению, пытаясь извлечь из них реальные факты, хотя и искаженные вымыслом. Картина мира у Ге-катея противостоит той, которая рисуется в «Одиссее». Блужданиям мифического героя по морям, полным мифических чудовищ, или по странам, населенным неведомыми народами, противостоит хорошо продуманный маршрут обхода земли, ставший со времени Гекатея классическим: от Столпов Геракла по средиземноморскому побережью Испании, Галлии, тирренскому и адриатическому побережьям Италии, побережью Греции и Фракии с заходом в Понт Эвксинский и последующим объездом Средиземного моря в обратном направлении.
Историю Эллады Гекатей начинает с Девкалионова потопа, считая спасенного богами Девкалиона дедом Эллина (родоначальника эллинов), а местом первоначального поселения потомков Девкалиона — Фессалию. Что касается других частей полуострова, считает ученый, то они были первоначально заселены не эллинами, а другими народами, прежде всего пеласгами. Утверждение афинян в Аттике Гекатей объясняет их стремлением завладеть прежде негодной, но прекрасно обработанной пеласгами землей.
Несмотря на то, что первым историком античного мира был Гекатей, сами эллины отдали предпочтение его младшему современнику Геродоту (ок. 490—ок. 430), также выходцу из Малой Азии. И это привело к утрате трудов Гекатея и других предшествующих Геродоту историков.- Уступая произведениям Гекатея в научности, труд Геродота превзошел их широтой взгляда и художественной формой. Именно эта форма дала основание Цицерону, считавшему историю «младшей ветвью ораторского искусства», назвать Геродота «отцом истории». Геродот не просто излагает события греко-персидской войны, но пытается осмыслить психологию действующих лиц. «История» Геродота — это вереница эпизодов, порою далеко уходящих от главного стержня повествования. Такова, например, новелла о лидийском царе Крезе и его встрече с афинским мудрецом Солоном. Из их дискуссии вырисовывается различие между философским и житейским подходом к пониманию счастья. И пусть этот эпизод к греко-персидским войнам отношения не имеет, пусть была невозможна и встреча Креза с Солоном (они жили в разное время), пусть Крез погиб от руки персидского царя Кира, а не был спасен мудростью афинянина, — все же рассказ о судьбе Креза, изложенный в духе драматургии Софокла, подготавливал слушателя (впоследствии — читателя) к пониманию причины победы Эллады над персами.
Геродот в своем труде, который впоследствии был разделен на девять книг, получивших имена муз, нередко вступает в спор с Ге-катеем, иногда иронизируя над ним в связи с теми или иными его утверждениями. Но подобного рода полемика не должна восприниматься как выражение принципиального несогласия и отход на иные позиции. Это широко распространенный литературный прием. Автор входит в уже завоеванную область, но, не желая выглядеть подражателем, становится со своим предшественником рядом и делает все, чтобы его с ним не путали. Геродот не романист, как его нередко называли в новое время. Он такой же исследователь, т.е. историк, как и Гекатей, и опирается он на такой же этнографический материал, частично известный ему из трудов Гекатея, частично добытый в ходе собственных путешествий. Изучая обычаи и верования других народов, Геродот делает это не из любопытства, а из желания понять сходные обычаи эллинов, поэтому его называли впоследствии филоварваром. Скорее всего под влиянием аттической трагедии он придает большее, чем Гекатей, значение богам и судьбе, что не мешает ему, однако, при изложении событий исходить из понимания их как естественного явления, определяемого обстоятельствами и волей людей. Проявляя огромный интерес к мифам, не только греческим, но и других народов, Геродот не склонен им верить, предоставляя своим читателям самим решать, достойны они доверия или нет. Не прибегая к грубой рационализации мифов, которой грешил Гекатей, Геродот сохраняет их в первозданном виде как исторический источник и одновременно с их помощью придает своему труду колорит старины. •
Цель истории для Геродота — это поэтическое и философское переосмысление фактов, а не их точное изложение и научный анализ. Прибегая к рационалистическому толкованию мифов, Геродот делает это гораздо реже, чем Гекатей. Он любуется мифами, и не только греческими, но и варварскими — скифскими, лидийскими, этрусскими. Труд Геродота — это подлинная сокровищница духовного богатства народов ойкумены.
Афинский историк Фукидид (ок. 460—ок. 400) задался целью написать историю Пелопоннесской войны, современником и участиикоторой он был. Фукидид моложе Геродота на целое поколение. F°o понимание мира — на уровне Еврипида, а не Эсхила, и обращен ус чью он к людям, а не богам. Геродот приводит свидетельства сотейников, надписи, изречения оракулов. Но для него это не источник для установления истины, а иллюстрация, позволяющая дополнить увлекательные сведения еще одним фактом, возможность варушить монотонность изложения. Фукидид же трудится как настоящий ученый — пользуясь источниками и подвергая их анализу. Он не просто последовательно и всесторонне излагает факты политической и военной истории, связанные с военным конфликтом между Афинской державой и Пелопоннесским союзом, но стремится выяснить причины явлений и мотивы поведения отдельных исторических лиц. Персонажи Фукидида действуют, сообразуясь с собственной выгодой или интересами государства, как они их понимают, без оглядки на богов. В судьбе он видит не грозный рок Софокла и Геродота, а стечение случайных обстоятельств.
Иную роль, чем Геродот, отводит Фукидид личности. Это не марионетки в руках божества, а живые люди, которых он знал или чьи действия исследовал. При этом Фукидид старается быть объективным даже по отношению к личным врагам, добившимся его изгнания из Афин.
Градостроительство и архитектура. В войнах с персами и карфагенянами пострадали и были обезображены многие греческие города и храмы. Их восстановление воспринималось гражданами полисов не просто как житейская необходимость, но как своего рода акт восстановления справедливости и возмещения урона, нанесенного полисным богам. Возрождаемые города приобретали новую планировку и совершенно иной облик.
В 479 г. началось восстановление полностью сожженного и разрушенного персами Милета, порученное архитектору Гипподаму. Расположенный на вдающемся в море полуострове, изрезанном глубокими бухтами, город приобрел шахматную планировку. С юга на север и с запада на восток его пересекли две расположенные под прямым углом магистрали. Ширина новых улиц по сравнению со старыми почти удвоилась. Милет стал опытной моделью для перепланировки Пирея, осуществленной также Гипподамом, вызванным Периклом из Милета. Этот торговый порт Афин и одновременно военная база флота, принесшего Афинам победу, Гипподам превратил из нагромождения кривых и грязных улочек в благоустроенный город. На одной из его центральных улиц появилось три агоры Гипподам возглавил также строительство афинской колонии Фурий на месте разрушенного Сибариса.
В Афинах с 448 г. на месте разрушенных персами строений времени Писистрата началось строительство ансамбля акрополя, увековечившего идеи победы и гегемонии Афин над освобожденными от персидского ига полисами. Вход на акрополь открывался завершающими широкую мраморную лестницу парадными ворогами (Пропилеями) — увенчанной фронтоном колоннадой из шести десятиметровых ионических колонн. Слева располагалась древнейшая картинная галерея (пинакотека); справа, перед более коротким крылом Пропилеи на выступе скалы поднимался храм Ники Бескрылой (чтобы победа не улетела из города), небольшой, квадратный в плане храм с четырехметровыми колоннами ионического ордера.
Самую высокую точку акрополя занимал храм покровительницы города — Афины Парфенос (Девы) — Парфенон, строитель* ство которого продолжалось с 447 по 438 г., а внутренняя отделка завершилась к 332 г. Возведенный целиком, вплоть до черепицы
Рядом с Парфеноном на высоком пьедестале сразу же была поставлена обращенная лицом к Пропилеям шестнадцати метровая (biirvpa Афины Воительницы, отлитая из меди захваченных у персон щитов, а в 421 г. поблизости от него началось запоздавшее из-за войны со Спартой сооружение Эрехтейона — храма, посвященного Афине, Посейдону и Эрехтею, с которым мифы связывали начало афинской истории. Храм был возведен на том месте, к которому предание относило спор Афины и Посейдона за владычество над Аникой, запечатленный на одном из фронтонов Парфенона. Это единственный из асимметричных храмов Греции — архитектор превратил недостаток (неровность рельефа) в достоинство, расположим два портика храма на разном уровне. Особенно интересен портик кариатид, в котором привычные колонны заменены мраморными фигурами девушек (кариатидами).
Не менее прославленный, чем афинский акрополь, архитектурный ансамбль возник между речками Алфей и Кладей в Олимпии, на месте проведения общегреческих игр. Центральное положение в нем занимал храм Зевса, построенный между 470 и 445 гг. архитектором Либоном. Стены храма дорического ордена были не из мрамора, а из известняка, покрытого гипсовой штукатуркой. Святилище обрамлял фриз, на двенадцати метопах которого изображены подвиги Геракла, считавшегося основателем состязаний в Олимпии. В глубине храма находилась огромная, свыше 15 м высотой, статуя Зевса, выполненная в той же технике, что и статуя Афины в Парфеноне, и тем же скульптором Фидием, прожившим в Олимпии, согласно свидетельсi мам древних авторов, восемь лет. Это сообщение подтвердилось в ходе раскопок середины нашего века: в обнаруженной мастерской скульптора нашли сосуд с надписью: «Я принадлежу Фидию». На противоположном конце священного участка Олимпии, под склонами холма Кроноса, располагались храм супруги Зевса Геры, небольшой, небогатый по оформлению, но значительно более древний, и другие храмы, а также и постройки, предназначенные для состязаний и тренировки атлетов.
Скульптура и живопись. Разительные изменения пережидал V в. и греческая скульптура. В ней уже нет и остатка условностей, делавших фигуры людей и богов скованными, нединамичными, — изображение приближается к реальности. С мраморных и бронзовых статуй навсегда исчезает «архаическая улыбка».
Достижения искусства ваяния V в. прежде всего связаны с именами Фидия, Мирона и Поликлста.
Так же, как драматургия, искусство ваяния использовало полисные мифы, разъясняя их и давая им интерпретацию. Украшая Парфенон, Фидий воспользовался на одном из его фронтонов мифом о рождении Афины из головы Зевса, а на другом — спором между Афиной и Посейдоном за обладание Аттикой. Это исконные аттические мифы, и им было отдано предпочтение, как это ясно из программной речи Перикла над могилами павших афинян: «Для нашего государственного устройства мы не взяли образен никаких чужеземных установлений». Обитатели Афин, этой миколы всей Эллады», как назвал их Дерикд, глядя на скульптурные группы, должны были гордиться тем, чТо их покровительница обладает не только силой, но и разумом владыки Богов; победа над Посейдоном воспринималась как оправдание политики Фемистокла и Перикла, создавших афинскую морскую державу. И поскольку все оформление Парфенона должно было представлять единый комплекс, надо думать, что и на фризе изображался не современный скульптору праздник Великих Пана-фппей, как это принято считать, а опять-таки мифологическая сцена, скорее всего, жертвоприношение Афине с участием древнего царя Эрехтея и его дочерей. Афиняне считали себя «народом Эрехтея», и сама сцена должна была видеться архаическим прообразом праздника Панафиней. В пользу этого толкования говорит также и то, что древнее обвинение Фидия в кощунстве опиралось лишь на изображение Перикла и его собственный автопортрет на щите колоссальной статуи Афины, водруженной внутри храма. Сама эта двенадцатиметровая статуя стояла в середине целлы, в центре окружавшей ее с трех сторон колоннады. Значимость богини подчеркивал сам материал, из которого была сделана статуя: покрывавшне деревян-ную основу слоновая кость, придававшая естественность лицу и рукам богини, и золото, которого на одеяние богини, ее шлем и щит пошло 40 талантов (ок. 1200 кг).
Вызвавшие скандал изображения Фидия и Перикла на щите Афины — немногие портреты в скульптуре V в., для которой характерны фигуры богов и героев, воплощающих сверхчеловеческие качества — мощь, энергию, красоту. В них нет ничего обыденного Это поставленный на службу полису героический идеал. В статуе Мирона «Дискобол» наклон корпуса метателя диска и его разворот, напряжение мускулов таковы, что создается иллюзия преодоления неподвижности камня. Зритель воображением как бы прочерчивает и выброс руки, и траекторию полета диска. В другом произведении этого же ваятеля — скульптурной группе «Афина и Марсий» — не просто иллюстрируется миф, а раскрывается контраст характеров: спокойствие богини и суетливость вороватого варвара, в ужасе роняющего брошенный и проклятый ею музыкальный инструмент. В древности существовало мнение, что этой группой Мирон хотел выразить превосходство афинян над враждебными соседями беотийцами, почитавшими Марсия.
В творчестве Поликлета ведущая тема — совершенство челове-ка-гражданина и защитника полиса. Статуя «Дорифор» («Копьеносец») изображает юношу, излучающего силу, красоту и спокойствие. Поликлет в несохранившемся трактате «Канон» теоретически разработал пропорции идеальной человеческой фигуры, соотношение размеров ее частей — головы, торса, рук, ног. «Дори-фор» создан в соответствии с выкладками этого трактата, поэтому и статую называют «каноном». Тогда же была осуществлена первая попытка изображения летящей фигуры. Богиня победы Ника, созданная выходцем с полуострова Халкидики Пеонием, как бы слетала с пьедестала навстречу олимпийскому победителю. Ощущение легкости передавалось складками прилегающей к телу одежды, словно бы впитавшей влажность морского ветра.
Античная живопись в силу непрочности материала, бывшего в распоряжении художника, почти полностью уничтожена временем. Но, судя по восторженным отзывам древних ценителей и сохранившимся описаниям картин, это искусство не уступало скульптуре. О современнике Фидия Полигноте говорили, что он показал людей лучшими, чем они есть, видимо, понимая под «лучшим» раскрытие внутренних, скрытых от поверхностного взгляда черт характера. Картины Полигнота на деревянных досках украшали стены храмов и общественных зданий в Дельфах, Платеях и главным образом в Афинах, где он, метек, уроженец острова Фасос, был удостоен афинского гражданства.
Самая известная картина Полигнота «Разрушенный Ил ион» была выставлена на обозрение в Дельфах. Входящему в помещение открывалась сложная композиция, объединенная не только сюжетом, но и общим настроением обреченности. Победители, герои, прославленные Гомером, заняты будничными делами: грабежом, ругательством над беззащитными женщинами, расправой над пленниками, разрушением городских стен. Побежденные либо объяты ужасом, либо, уже смирившись со своей участью, безразлично-покорны. Художник не просто воспроизвел описанную поэтами сцену гибели великого города — он вложил в свое произведение глубокий философский смысл. Он воссоздал красками трагедию, которая волновала современников греко-персидских войн, показав войну как зло, как нарушение всех этических норм. Глядя на картину, античный зритель приходил к мысли, что кара, которую вскоре понесут победители Трои — Агамемнон, Одиссей, Диомед, — ими заслужена.
Раскопки афинской агоры. Человечество за тысячелетия своей ис-I тории испещрило материки и моря следами своего существования и
■ деятельности, дав работу многим поколениям археологов. Некото-
рые места, где жизнь продолжалась без перерыва, представляют наибольший исторический интерес, ибо дают возможность последовательного изучения истории и культуры. К ним, бесспорно, принадлежит афинская агора, вызывающая в памяти такие исторические явления, как демократия, такие имена, как Солон, Клисфен, Перикл, Сократ, Платон, Аристотель и десятки других, с которыми связана экономическая, политическая и культурная история не только древности, но и современного мира. Все они проходили по этому участку, поднимались на расположенный к юго-востоку акрополь или спускались с него, погружаясь в рыночную толчею, беседовали, вступали в споры, участвуя в работе народного собрания, совета или суда, украшали стены портиков своими картинами или принимали во исполнение приговора чашу с цикутой.
С тех пор как в эпоху Возрождения европейцам стала доступна греческая литература, их мысли обращались к афинской агоре, и многие совершали утомительные и небезопасные путешествия в страну, принадлежащую турецкому султану, лишь для того, чтобы ступить на агору или акрополь. На рисунках путешественников XVII—XVIII вв. агора — пустое пространство с пасущимся скотом. Пустота агоры символизировала не только бренность человеческого существования, но и оскорбительное безразличие к прошлому, причем не только завоевателей, но и местного населения. И это более всего возмущало образованных путешественников, видевших, как местные жители обращаются с усеивающими пространство агоры обломками колонн и статуй, используя их для хозяйственных надобностей или пережигая на известь.
Отношение к остаткам старины изменила захватившая греков национальная идея. Сразу же после того как в 1832 г. Афины были объявлены столицей вновь образованного королевства Греция, встал вопрос о застройке практически сельской территории и превращении ее в город. Приглашенные королем французские архитекторы предложили план, согласно которому центром города должен был стать пустырь к северо-западу от акрополя. Это вызвало возражение греческих ученых, предвидевших осуществление на этой территории археологических исследований. И действительно, в ходе археологических кампаний, начавшихся с середины столетия, в разных частях пустыря были постепенно выявлены «Стоя Аттала», «Портик гигантов» и некоторые другие постройки. Первая мировая война прервала раскопки. Но и ее окончание не изменило ситуации к лучшему — в 1922 г. Греция начала собственную войну с Турци ходе которой, спасаясь от геноцида, на историческую родину переселилось полутора миллионов греческих эмигрантов. На это потребовались средст и у правительства не оставалось денег на раскопки. И именно тогда Американская школа греческих изысканий предложила программу вскрыти агоры, предусматривавшую снос находившихся на ней современных стро ений с компенсацией стоимости их владельцам, сохранение всего найденного в Греции, строительство музейных помещений. Финансовое обеспечение брал на себя американский миллиардер Джон Рокфеллер. Рассмотрение этого предложения, потребовавшего одобрения парламента, затянулось на десятилетие. Раскопки начались в 1932 г. и продолжались более сорока лет с перерывом на годы второй мировой войны. В результате предстала картина истории занятого агорой участка со времени позднего неолита (ок. 3 ООО г.). В археологических срезах выявилось то, о чем было известно из литературных источников, что притягивало к себе и удивляло как в древности, так и в новое время и о чем не могли даже мечтать: жизнь Афин раскрылась в реальности общественных зданий, частных лавок и ремесленных мастерских, сутолке рынка, также оставившей археологические следы, в амбициозных планах политических деятелей, сносивших или перестраивавших старые здания, в катастрофах, постигавших город, попадавший в руки персов, римлян и, наконец, варваров III и V вв. н.э., в изменениях, которые принесла победа христианства, превратившего храмы языческих богов в свои церкви. Отныне, говоря об афинских законодателях VI —V вв. до н.э., о философе Сократе, о завоевателе Афин Сулле. о филлэллине Адриане, нельзя обойтись без упоминания того, какие следы они оставили на афинской агоре, причем порой раскрываются факты, о которых литературные источники в лучшем случае содержат лишь намеки.
Раскопки дали материал для изучения ремесленной деятельности и торговли Афин в разные эпохи, искусства, религиозной и частной жизни граждан и. конечно же, политической истории, ибо, кроме общественных зданий, используемых как место функционирования народного собрания до его перенесения на холм Пникс, Совета четырехсот и сменившего его Совета пятисот, коллегий стратегов, архива, найдено множество надписей. Так, было обнаружено 1 200 остраконов, на которых мы читаем: «Фемнстокл, сын Ликомида», «Кимон, сын Мильтиада», «Перикл, сын Ксантиппа». На некоторых остраконах имелись приписки с мотивировкой решения, например: «Ксантипп, сын Арифрона. отвратительнейший из-за мошенничества, слишком долго ты злоупотреблял нашим благодушием». Адресат этой хулы — отец знаменитого Перикла.
В ходе раскопок было найдено множество надписей на мраморе. Одна из них — уведомление читателям библиотеки некоего Понтена: «Ни одна книга не может быть взята без разрешения. Открыто с часа до шести». Другая надпись сохранила часть списка афинян, погибших на суше и на море в войне с персами, с указанием их заслуг по спасению города от пожара и неистовства персов. Ясно, что этот текст относится к победителям при Марафоне — времени, когда афиняне не догадывались, что десять лет спустя их город будет предан огню. Фрагмент еще одной надписи, относящейся к 418—417 гг., сохранил перечень взносов афинских союзников, занимавших земли вокруг Геллеспонта.
Рейтинг:
Обсудить
Добавить комментарий
Прокомментировать
  • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
    heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
    winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
    worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
    expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
    disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
    joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
    sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
    neutral_faceno_mouthinnocent
1+три=?