НАУКА, ФИЛОСОФИЯ И РЕЛИГИЯ ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОЙ ЭПОХИ

В эпоху эллинизма произошел величайший переворот в познании человеком окружающего его мира — впервые собственно научные знания, отделившись от философии, обрели самостоятельность. Было сделано немало великих открытий во всех областях естественных и гуманитарных знаний. Имена Архимеда, Эвклида, Эратосфена стоят в ряду с именами великих современных ученых, открывая историю многих научных дисциплин. Сосредоточение интеллектуалов в центрах власти не было новым явлением: при дворах тиранов Поликрата и Писистрата жили поэты и мыслители, в распоряжении которых находились библиотеки. Новыми в эллинистическую эпоху были масштаб интеллектуальной деятельности и уровень оказываемой ей государством поддержки. Библиотеки превращались в научные учреждения. С расширением книжной культуры стали возможны систематические исследования и интерпретация достижений прошлого. Поэты превращались в ученых. Вместе с тем политическая мысль и философия эпохи эллинизма носили отпечаток новой общественной и политической ситуации, сложившейся в результате крушения полиса и возникновения системы монархий.
Александрийская библиотека. Египет являлся центром древнейшей культуры ойкумены, носителями которой были египетские жрецы. К ним задолго до завоеваний Александра приезжали учиться выдающиеся люди Греции - Гекатей, Демокрит, Геродот, Платон. Необычайное богатство Египта золотом, зерном и природными ресурсами, эксплуатация трудолюбивого населения позволяли новым правителям Египта Птолемеям содержать ученых и писателей, закупать книги без какого-либо ущерба для роскоши своего двора, без сокращения трат на содержание армии. Да и внутреннее положение Египта, несмотря на прорывающееся порой недовольство населения, было неизмеримо более прочным, чем других эллинистических государств.
Ученых селили в храме покровительниц муз Мусейоне. Тут же находилась основанная в 283 г. библиотека, превосходившая числом свитков все известные до того времени книжные собрания. Основатель этой библиотеки царь Птолемей II обложил всех посетающих Александрию небывалой данью — каждый при вступлении в гавань должен был сдавать все имеющиеся у него книги. При отъезде ему вручали их копии. Кроме того, были скуплены целые книжные собрания.
Естественно, многие рукописи были повреждены, другие не имели названий, иные могли быть подложными, ибо литературной собственности в древности не существовало, и каждый мог переписать чужой труд и пустить его по свету под любым именем.
Поначалу Птолемей поручил приведение библиотеки в порядок трем ученым, распределившим между собою обязанности таким образом: один взялся описать произведения эпических поэтов, второй — трагических, третий — комических. Первым хранителем библиотеки был Зенодот, вторым - Каллимах, поэт и ученый, обладавший столь обширными знаниями, что ему была не чужда ни одна отрасль науки и искусства. При Каллимахе книжное собрание насчитывало 90 ООО свитков (впоследствии их количество возросло до 700 ООО). Каллимаха как хранителя библиотеки и главу александрийской науки сменил Эратосфен, один из наиболее разносторонних ученых древности.
Эллинистическая филология. Первым детищем александрийской библиотеки стала филология. Хотя число сохранившихся материалов по александрийской филологии невелико, все же удается восстановить ее облик по свидетельствам о филологах (их также называли грамматиками) и по заметкам, сохранившимся на полях средневековых рукописей. Установлено главное правило эллинистической филологии: «понять Гомера из Гомера», то есть устранить неясности в тексте, привлекая параллельные произведения и места из того же автора. Другой принцип - всесторонний анализ литературного произведения, включавший выяснение его специфики, истолкование отдельных слов и исторических реалий, привлечение аналогий и эстетическую оценку..
Автором капитального филологического труда «Слова» (видимо, своего рода толкового словаря) был Филет из Коса. Один из его читателей так отзывался о «Словах»: «Беря книгу Филета, я смотрю, что значит каждое слово».
Об ученике Филета Зенодоте сохранилось следующее упоминание: «Зенодот Эфесский, эпик и грамматик, ученик Филета, живший при Птолемее I, стал первым редактором Гомера, стоял во главе александрийской библиотеки и был воспитателем сыновей Птолемея». Зенодоту принадлежала идея ввести волнообразный штрих на левом поле рукописи (обел) - знак того, что отмеченная строка (или строки) не подлинна, введена переписчиками и требует устранения. Он использовал для замечаний и пространство между строками. В поздней античности, когда не свиток, а кодекс становится п обладающей формой рукописной книги, стало возможным дела более пространные заметки на полях, из которых возникли схолии (толкования к малопонятным местам текста).
Систематическое изучение научного наследия прошлого начинается с Каллимаха. Каллимах (315—240) составил каталог Але1Я сандрийской библиотеки в 120 свитках по пяти разделам: в первых четырех были описаны произведения философов, историков, поЯ это в, а пятый включил описание всех прочих книг. В каталоге были указаны заголовки каждого труда, его начальное и последнее слов во, число строк и стихов, действительное или предполагаемое имя автора, его биографические данные, а также краткое содержание произведения.
Сменивший Каллимаха Эратосфен (ок. 282—202) написал исследование «О древней комедии» в 12 книгах и комментарии Эврипиду.
Аристофан Византийский (250—180), слушавший в юности лея ции Зенодота и Каллимаха и ставший на склоне лет главой биб* лиотеки, осуществил комментированные издания Гомера, Гесиода и лириков. Он добавил к обелу, введенному Зенодотом, другие знащ ки, необходимые при сличении рукописных списков и установле- нии подлинного текста. В удалении строк, производивших впечат ление неподлинных, он был не так строг, как Зенодот. В древност более всего ценили его исследование о Менандре, где были указа ны параллели к каждой из его строк и выявлена эстетическая цен ность творчества комедиографа в целом. В предисловиях к пьесаи Софокла и Аристофана излагались их краткое содержание и идея, приводился перечень действующих лиц и сведения о первой постановке и даже об остальных участниках поэтического состязания.
Учеником Аристофана был Аристарх из Самофраки (217—145), чье имя в поздние эпохи стало синонимом строгого и непредвзя-в того критика. «Помилуй, трезвый Аристарх, моих вакхических посланий!» — писал А.С. Пушкин. В оценке Аристархом худо-Я жественной литературы значительное место занимают отбор фактов, отсечение всего, что создает длинноты, без чего можно обойтись, не нарушив цельности и ясности произведения. На мате-1 риале наиболее динамичных эпизодов «Илиады» он выявил «экономичность» Гомера. Обращал он внимание также на внутреннюю связь отдельных далеко отстоящих друг от друга в тек-| сте эпизодов, на искусство изображения характеров, на авторскую интерпретацию мифов. Им определен и такой стилистиче- * ский прием, как умолчание.
Аристарх не только затмил в изучении Гомера своих предшественников, но и создал школу литературной критики, насчитывавтую до сорока его учеников. Однако действовать им пришлось вне Длександрии: Птолемей VII Фискон, воспитателем которого был дристарх, став царем, учинил с помощью наемников избиение гражданского населения города во время одного из театральных представлений. Ученые, оставшиеся в живых, покинули Александрию и, став на островах и материке учителями, художниками, врачами, воспитателями, распространили по всей ойкумене искры александрийской образованности. Среди беглецов был и Аристарх.
Помимо александрийской филологической школы возникла пер-гамская школа, виднейшим представителем которой был Кратет. Александрийские и пергамские филологи спорили по самому широкому кругу вопросов: о возникновении и развитии языка, о грамматических нормах, о допустимости вмешательства издателей текстов в замысел автора. Александрийская школа занималась по преимуществу поэзией, пергамская — прозой. Александрийскими учеными был составлен канон девяти поэтов и десяти ораторов, признанных самыми выдающимися, проведена большая работа по очищению гомеровского текста от более поздних напластований, а сам текст обеих поэм разделен на 24 песни каждая (по числу букв греческого алфавита, служивших в греческом языке также и цифрами).
Эллинистическими филологами было разработано и учение о восьми частях речи (имени, глаголе, причастии, артикле, местоимении, предлоге, наречии, союзе) вместо четырех частей, известных ученикам Платона. Ученик Аристарха Дионисий Фракийский (ок. 150—90) обобщил все имевшиеся к тому времени достижения в области грамматики в книге «Грамматическое искусство», остававшейся учебником вплоть до эпохи Возрождения. Поражает, что автор не касается стиля и не занимается критикой текста. Его интересуют громкость чтения, объяснение устаревших слов, нарушение грамматических правил. Гераклид (I в.) написал труд, в котором рассматривалась аллегория у Гомера. Дидим считался автором трех с половиной тысяч, если не более, сочинений, из которых сохранилось лишь одно — посвященное речам Демосфена.
Книга книг. В годы царствования Птолемея II александрийская библиотека пополнилась книгой, не имеющей соперниц с точки зрения влияния на греческую и последующие цивилизации. Это было переведенное на греческий язык «Пятикнижие». Сохранилось письмо некоего Аристея, в котором излагается история перевода, якобы выполненного по поручению самого царя семьюдесятью толковниками, добившимися необычайной точности текста, будто бы совпавшего у всех семидесяти слово в слово. Хотя это письмо изобилует фантастическими деталями и некоторые ученые не без основания называют его «романом о переводе», нельзя исключить возможное -ти официального заказа на перевод, независимо от того, каковы были цели такого поручения. Во всяком случае, Библия стала достоянием не только многочисленных евреев Александрии (да и вообще еврейской диаспоры, значительная часть которой к этому времени говорила по-гречески и носила греческие имена), но и всего остального мира. Именно этот перевод и сделал евреев «народом книги», а сам перевод стал памятником не только культа, но и культуры, источником сведений по истории не одного этого народа, но и тех народов Востока, с которыми евреи соприкасались в века создания Библии.
Эвклид. Сохранился рассказ, будто Птолемей I обратился к находившемуся на его содержании афинскому ученому Эвклиду с просьбой найти для него в геометрии более краткий путь, чем тот, который указан в его труде. И Эвклид ответил: «В геометрии нет царской дороги». Речь шла о труде «Элементы», ставшем для всех точных наук магистральным путем, ибо без математики были бы немыслимы успехи, достигнутые в астрономии, географии, инженерном деле. Первые четыре книги «Элементов», посвященные геометрии на плоскости, содержат хорошо известные каждому школьнику определения, постулаты, аксиомы. Среди них аксиома о параллельных линиях и теоремы о важнейших свойствах треугольников, параллелограммов, трапеций. Пятая и шестая книги излагают основы алгебры; седьмая, восьмая и девятая являются изложением и развитием теории цельных и рациональных чисел, введенной в науку Пифагором и его ближайшими последователями.
Труд Эвклида вплоть до нового времени остается учебным пособием, а некогда и сам предмет назывался «эвклидом». Помимо чистой математики Эвклид занимался различными разделами математической физики. Его книга «Явления» была посвящена элементарной сферической астрономии, другие работы — оптике и теории музыкальных интервалов.
Эвклид стал главой александрийской математической школы. Среди его учеников и последователей наиболее известен Конон, автор ряда трудов по астрономии. Одному из открытых им созвездий он дал название «Волосы Береники» в честь супруги Птолемея III.
Аристарх Самосский. Самос, прославившийся как отечество великого Пифагора, словно по инерции поставлял ученых, шедших своими собственными путями. Одним из них был Аристарх (310— 230 гг.), ученик Стратона Лампсакского. Развивая мысли пифагорейца Филолая об огне как центре Вселенной и используя собственные длительные наблюдения над Солнцем и измерения его состояний с помощью изобретенных им приборов, Аристарх впервые в астрономии сформулировал гелиоцентрическое учение, получившее подтверждение и развитие лишь восемнадцать столетий спустя в трудах Коперника. По мнению Аристарха, в огромной вселенной Солнце, как и другие звезды, — неподвижное небесное тело, вокруг которого по кругам движутся планеты, в том числе и Земля, к тому же вращающаяся вокруг своей оси. Соответственно размеры Солнца и Земли он определил в соотношении 250:1. Гелиоцентрическая теория Аристарха, отвергавшая мнение всех авторитетных ученых, в том числе Платона и Аристотеля, согласно которому центр земли совпадает с центром вселенной, встретила резкую критику современников и потомков. У Архимеда вызвала сомнение уверенность Аристарха в огромности вселенной. Другой критик, философ-стоик Клеарх, утверждал, что, заставляя двигаться землю, очаг мира, Аристарх совершил нечестивый поступок по отношению к богам. Поддержал учение Аристарха, намного опередившее свое время, лишь Селевк из Селевкии на Тигре (II в.), отстаивавший мысль о бесконечности вселенной и установивший зависимость приливов и отливов от положения луны.
Аполлоний из Перги и Гиппарх из Никеи. Аполлоний из Перги, считавшийся в древности основателем математической тригонометрии, используя приемы этой открытой им науки, определил орбиты движения Луны и планет. Гиппарх из Никеи, опираясь на труды вавилонских астрономов и собственные наблюдения, рассчитал аномалии солнечной орбиты, вычислил расстояние от Земли до Солнца и от Земли до Луны и создал звездный каталог, введя в него и открытую им самим звезду. Каталог Гиппарха, как показали современные астрономические исследования, значительно точнее созданного впоследствии на его основе каталога Клавдия Птолемея.
Архимед. Более чем кто-либо другой из эллинистических ученых людям нового времени известен Архимед (287—211), охвативший своими исследованиями математику и технику.
Родившийся в Сиракузах, он уже на родине достиг значительных успехов в науке и инженерном деле, а побывав в Александрии, познакомился со многими учеными, с которыми впоследствии переписывался. Среди них был ученик Эвклида Конон, открывший спираль. Он предложил Архимеду заняться ее теорией, и Архимед сформулировал эту теорию в трактате «О спирали», предвосхитив методы дифференциального исчисления.
С давних пор люди пользовались рычагом для передвижения по поверхности бревен и каменных плит. Без применения рычага не появились бы пирамиды. Но теория рычага была впервые изложена Архимедом, которому приписывают гордое утверждение: «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир». Главная заслуга Архимеда — установление связи между Математикой и механикой. Принципы доказательства чисто математических положений с помощью методов механики изложены им в письме Эратосфену со следующей мотивировкой: «Зная, что ты являешься ученым человеком и по нраву занимаешь выдающееся место в философии, а также при случае можешь оценить и математическую теорию, я счел нужным изложить тебе некоторый особый метод, при помощи которого ты с помощью механики получишь возможность открывать некоторые математические теоремы».
Изучая жидкости и плавающие в них тела, Архимед открыл способ определения примесей серебра в золотых изделиях. Пользуясь чувствительными весами, он погружал чаши с равным количеством золота и серебра в воду и определял различие в их весе. Им изобретена также модель небесной сферы, приводимая в движение каким-то, скорее всего пневматическим, механизмом. Перевезенная после его гибели в Рим римским полководцем Метеллом, она вызывала всеобщее восхищение.
Эратосфен. Эратосфен (ок. 275—195 гг.) был одним их наиболее разносторонних ученых, занимавшимся изысканиями в сфере географии, астрономии, математики, музыки, литературы и обогатившим, судя по изложению его трудов и отзывам более поздних авторов, каждую из этих областей. В сфере математики он занимался теорией чисел. Он был основателем географии как науки, занимающейся не простым описанием местностей, но земли как тела определенной формы и размеров. Принимая учение Пифагора и его последователей о шарообразной форме земли, Эратосфен делал оговорку, что это не шар, выточенный на токарном станке, а тело, обладающее неровностями. В измерении земной поверхности Эратосфен исходил из длины тени, отбрасываемой вертикальным гномоном (указателем) на солнечных часах в разных точках одного меридиана, и из угла между вертикалью и линией, обращенной к солнцу. В результате он получил цифру окружности земли в 250 ООО стадией, что соответствует 39 ООО км. Это расходится с истинной величиной всего на 310 км. Таково могущество умозрительной науки того времени, когда знали о существовании лишь трех материков, да и то в пределах Средиземноморья и ближайших к нему областей.
Видимо, Эратосфен работал со сферичной моделью земли, на которую наносил линии широт, установленных с помощью гномона. Это давало возможность выделения широтных климатических зон. Определение долготы, напротив, встречало непреодолимое препятствие — отсутствие во времена Эратосфена магнитного компаса. Направление юг — север определялось приблизительно: за основу брался Нил, и он мысленно продолжался течением Борисфена (Днепра). Другой такой меридиан в пределах Средиземноморья — Родан, у устья которого находилась Массилия, в Ливии не имел продолжения: условно можно было считать его продолжением Каспийское море и находящиеся к северу от него Рипейские горы (Урал). Но Эратосфен, не зная о направлении Рипейских гор, продолжил Каспийское море до Северного океана, между тем как оно было замкнутым бассейном. Математический порядок Эратосфен навел и в области хронологии, где в полисную эпоху царил разброд, поскольку единого летоисчисления с исходной точкой эры не существовало, и каждый полис имел свою собственную хронологию. Старший современник Эратосфена историк Тимей принял за эру год первых общегреческих Олимпийских игр (776 г. до н. э.). Из олимпийской эры и исходил Эратосфен, написавший «Хронографию», труд, считавшийся в древности непререкаемым. Известно, что там была дана дата падения. Трои, соответствующая 1184 г. до н. э. Все последующие авторы, перед которыми вставала проблема датировки древнейших событий, как правило, следовали за Эратосфеном.
Ктесибий. Последователем Архимеда был александриец Ктеси-бий (300—230 гг.), инженер-самоучка, прославившийся созданием ряда механических устройств. Главным изобретением Ктесибия был используемый для подъема воды двухцилиндровый насос, внутри которого двигались поршни. Возможно, Ктесибий основывался на принципе, сформулированном Аристотелем: «Вдыхание есть притягивание, выдыхание — толкание». Но между теоретическим положением и практической его реализацией — огромная дистанция, которую мог преодолеть лишь гений. Насосы Ктесибия получили в древности широкое практическое применение, прежде всего при тушении пожаров.
Герон. Труд Ктесибия с описанием технических открытий и, возможно, с разработкой идеи материальности воздуха был хорошо известен в древности. Среди тех, кто на него ссылался, был ученый Герон, живший во второй половине I в. Герон создал подъемники, крановые конструкции, винтовые прессы, основанные на принципе сцепления зубчатых колес, автоматы для измерения расстояний, а также вызывавшие большое удивление механические игрушки, в которых использовались сила пара и давление воды. Последние нашли применение в кукольных представлениях, в ходе которых куклы приходили в движение, а огни, сопровождающие представление, то зажигались, то гасли, как казалось зрителю, сами собой.
Герон был также великим математиком, автором «Метрики», сочинения о системе мер, сохранившегося в арабском переводе, и комментариев к «Элементам» Эвклида.
Военная техника. Нескончаемые войны, которые вели Александр и его преемники за власть и расширение границ созданных ими держав, не могли не сказаться на особом внимании к военной технике. Были значительно усовершенствованы все виды старых метательных машин, построенных на принципе раскручивания туго скрученных жил. Об их разнообразии свидетельствуют обнаруживаемые во многих городах целые арсеналы предназначенных для метания камней. Диаметр этих древних ядер (одно из скоплений которых достигает почти девяти сотен особым образом обработанных камней диаметром от 14 до 40 с лишним сантиметров). Продолжали широко использоваться и тараны — как подвесные, так и передвигавшиеся на катках.
В то же время появляется военная техника нового поколения — поставленные на колеса гигантские многоэтажные передвижные башни, о назначении которых говорит само их название — гелепо-лы («берущие города»). Хотя и построенные из дерева, они были обиты железом, создававшим безопасность для размещенных внутри башни воинов и метательных машин. Высота гелепол достигала уровня крепостной стены, а порой и превышала его. Так что при приближении к стене осаждаемого города осаждавшие могли не только
осыпать город стрелами и каменными ядрами из обращенных в его сторону бойниц, но и перебегать по перекидным мостикам на стену, вступая в бой с ее защитниками. Самая высокая из известных в древности гелепол — та, что rf* помогла Александру взять Тир, окру-
I ' 1 ' ' 1 '' 1 женный высочайшей стеной (44,5 м).
ЩШЯШЯШЩШк Y 11лутарха имеется описание i сле-
ПОЛЫ, с помощью которой Деметрий Полиоркет пытался захватить главный город родосцев: «Изнутри она разделялась на ярусы со многими помещениям, и с лицевой, обращенной к неприятелю грани на каждом ярусе открывались бойницы, сквозь которые летели всевозможные метательные снаряды: башня была полна воинов любого рода и выучки. На ходу она не шаталась и не раскачивалась, а ровно и неколебимо стояла на своей опоре, подвигаясь вперед с оглушительным скрипом и грохотом, вселяя в сердца Гелепола (реконсткущия) видящих ее ужас, смешанный с неким восхищением». Каждая из сторон этой сужающейся кверху девятиэтажной громады имела у основания 22 метра, в высоту она достигала более 30 метров, а обслуживали ее три с половиной тысячи человек. В их число входили кроме воинов и те, кто прокладывал ровную плотную дорогу, и те, кто ее двигал к городу, прикрывшись мощными щитами.
Инженерная мысль была направлена не только на осаду городов, но и на их защиту. Наиболее известны механические устройства Архимеда, подхватывавшие и топившие римские суда во время осады Сиракуз. Для транспортировки осадных орудий и состоящего при них персонала стали малы старые триеры и пентеры, что вызвало потребность в создании огромных многоярусных кораблей.
Корабль-гигант. В греческом языке понятия «ремесло» п «искусство» обозначались одним словом — «техне», так что ремесленник и скульптор были людьми одной, и притом не слишком уважаемой профессии. Та же основа входила в глагол «технадзейн» (изобретать). Изобретательство стало в эпоху эллинизма одним из самых распространенных занятий, о чем свидетельствует деятельность Архимеда, Ктесибия, Герона, которых мы могли бы назвать инженерами. Шедевром (по-гречески «технема») инженерного искусства стал корабль, в котором техническая мысль, дополненная искусством, достигла наивысшей точки.
В середине III в. по распоряжению правителя Сиракуз Гиерона, создается своего рода плавающий дворец-креность. Этот корабль имел три палубы (для груза, пассажиров и военной команды) и двадцать рядов весел, тридцать роскошно отделанных кают (их стены и пол был украшены мозаикой, изображавшей весь сюжет «Илиады»), столовую, палестру, сады, изобилующие декоративными растениями и орошаемые с помощью системы труб. Рядом с самым большим из садов находился пиршественный зал, носивший имя Афродиты. Пол его был выложен драгоценными камнями, на стены и потолок был использован кипарис, на двери — слоновая кость и туя. Украшали помещение картины, статуи и вазы. Отсюда можно было пройти в спальню со стенами и дверьми из самшита и в библиотеку с вмонтированными в кровлю солнечными часами. Имелись на корабле также баня с медными грелками и обширной ванной, огромная цистерна для пресной воды, рыбный садок, мельница, пекарня, кухня, конюшни, дровяные сараи.
Плавающий дворец обладал продуманной системой военной защиты. Восемь башен предназначались для лучников и воинов, управлявших метательными машинами, железная ограда защищала от абордажа, железные кошки опускались с помощью механизмов и могли поднять вражеский корабль, чтобы его перевернуть и утонить. Трюм корабля вмещал 560 ООО медимнов зерна (медимн — ок. 60 л), 10 ООО бочек солонины и иной груз. Этот античный «Титаник» водоизмещением не менее 4 ООО тонн был спущен на воду Архимедом с помощью блока.
Еще более внушительные по размерам гиганты чисто военного назначения сооружались в Египте при царях Птолемее Филодель-фе и Птолемее Филопаторе (III в.). Первый спустил на воду два тридцатирядных судна, один двадцатирядный, четыре тринадцати-рядных, тридцать девятирядных. Для спуска одного из них потребовалось столько леса, что из него можно было бы соорудить пятьдесят обычных пентер.
Но так же, как лук Одиссея, который не мог быть натянут никем, кроме самого Одиссея, эллинистическая техника имела предел напряжения. Выйти за него была в состоянии лишь энергетика машины, до которой античность не поднялась.
Медицина. В Египте с его многовековой практикой мумификации анатомирование трупов производилось достаточно часто, и этим опытом воспользовался отец анатомии Герофил из Халкедона. Ему также приписали опыты над приговоренными к смерти преступниками. Герофил избавил греческую медицину от многих господствовавших в ней заблуждений, в том числе — от поддержанного Аристотелем мнения, будто артерии наполнены не кровью, но воздухом, а умственная деятельность человека сосредоточена в сердце.
Герофил был пионером в изучении нервной системы человека и первым из врачей установил зависимость пульсации сосудов от деятельности сердца. Ему принадлежит детальное описание глаза, печени и других органов тела. Герофил изучал также действие лекарств и гимнастических упражнений.
С Герофилом соперничал другой выдающийся теоретик и практик медицины — кеосец Эрасистрат, изучавший анатомию сердца и лечивший сердечные заболевания. Рассказывали об излечении им сына Селевка I, без видимых причин похудевшего и уже близкого к смерти. Наблюдая за пульсом больного, он заметил, что каждый раз с появлением молодой мачехи пульс юноши начинал биться учащенно, и понял, что причиной болезни была тщательно скрываемая любовь. Отец, узнав от врача эту тайну, отказался от любимой жены и, соединив ее и сына браком, сделал его своим соправителем.
У Герофила и Эрасистрата были многочисленные последователи. Две медицинские школы действовали на протяжении столетий, а затем от школы Герофила отпочковалось особое направление, приверженцы которого отвергали необходимость анатомических исследований и настаивали на изучении симптомов заболевания.

Афины — город философов. Афины в эллинистическую эпоху — город бедный. Он не имел таких источников обогащения, какими располагали столицы Птолемеев, Селевкидов и Атталидов. Не было, соответственно, и средств для поддержания ученых. Но для того, чтобы размышлять о космосе, о смысле жизни и пределах человеческого познания, не требовалось дорогостоящих приборов и не так уж необходима была даровая царская кормежка. А где было лучше размышлять над вопросами, заданными учениками или над своими собственными, как не в Афинах? Тут камни, кажется, еще сохраняли следы ступней Сократа, еще не высохли и не были срублены платаны, под которыми прогуливался Платон с учениками, один из которых будто бы сказал ему: «Платон мне друг, но истина дороже».
Так что именно Афины, несмотря на бедность и зависимость от царей Македонии, оставались в III—II вв. мозгом круга земель, и зародившиеся там мысли, подобно пчелиным роям, перелетали горы и моря и кормили медом своих размышлений запутавшееся и потрясенное войнами человечество.
В 306 г. в Афины прибыл со своими учениками Эпикур (341 — 270), до того обучавший философии в Колофоне, Митилене и Лам-псаке, греческих полисах Малой Азии. Будучи последователем Демокрита, Эпикур исходил из его атомистической теории, добавив к ней два тесно связанных друг с другом положения. Первое: «склонение атомов», позволяющее им по неведомой причине отступать от первоначального пути и сцепляться друг с другом для образования новых тел. Второе: случайность (никто не управляет движением атомов и все, происходящее в мире, — результат их случайных столкновений). Таким образом, еще очевиднее, чем у Демокрита, боги были лишены какой-либо роли в мировом процессе, однако существования их Эпикур, как и Демокрит, не отрицал, утверждая, что они, обитая в пространстве между наполняющими Вселенную мирами, не вмешиваются в людские дела.
Эпикур основал на родине Сократа и Платона школу, которая вскоре стала известна как «сад Эпикура». Возможно, последователи философа и впрямь собирались в тени деревьев и утоляли жажду их плодами, но «сад» вскоре приобрел смысл зеленого островка разума и спокойствия в пустыне окружающего мира с дующими в нем губительными ветрами, имя которым — вражда, ненависть, расточительность, неразумие, суеверия. «Сад» объединил вокруг Эпикура всех, кто жил вместе с ним и кто воспринял из уст умирающего философа удивительные слова: «Дружба обходит с пляской Вселенную, объявляя нам всем, чтобы мы пробуждались к прославлению счастливой жизни».
В чем же в мятущемся, объятом войнами мире счастье? В единении тех, кто понимает законы Космоса, осознает свое место в нем и не тешит себя бреднями и иллюзиями, кто не боится смерти, принимая ее неизбежность, и потому пребывает в душевном равновесии и спокойствии и разумно наслаждается жизнью. В математически строгую со времен Аристотеля систему философских терминов с легкой руки Эпикура вошло это легкомысленное слово — «наслаждение», давшее повод противникам философа видеть в его учении проповедь пьянства, разврата, эгоизма, пира во время чумы. Однако «наслаждение» в понимании Эпикура означало лишь пиршество разума, открытое для всех, кто в состоянии понять и принять его законы. Упрек в эгоизме был, однако, справедлив. Эпикур не скрывал того, что ищет уединения. В его «сад» вела узкая и малоприметная калитка, в которую могли пройти только достойные — аристократы духа.
Эпикур редко выходил за пределы своего «сада», предпочитая не вмешиваться в жизнь тех, чьи поведение и чаяния он не мог одобрить и направить в правильное русло. Именно в этом смысле следует понимать его наставление: «Живи незаметно». Последователями Эпикура были выдающиеся мыслители. В древности самым знаменитым из них был римский поэт Лукреций, изложивший в своих стихах учение философа, которого считал богом.
Иным человеком по образу мыслей и темпераменту был Зенон (ок. 335 — ок. 262)— выходец из финикийского города Китиона, обосновавшийся в Афинах и учивший пониманию мира и места в нем человека в самом людном месте города, на агоре, портике (греч. «стоя»), украшенном картинами художников. Отсюда название последователей Зенона — стоики.
Две философские школы — эпикурейская и стоическая — имели немало общего. Обе исходили из того, что человек в мире, объединенном завоеваниями Александра Македонского, — уже не частица полиса, а личность, которой приходится выбирать самостоятельно свой путь. Они склонялись не к Платону и Аристотелю, а к Сократу, считая, что высшая цель философии — счастье каждого отдельного человека. Но во всем остальном эти школы были резко противоположны.
Эпикур удалился в свой «сад» от жизненной суеты, чтобы в тени и тиши понять мир и, объяснив его законы, помочь людям в решении вечных проблем бытия. Зенон погрузился в шум и пестроту жизни, чтобы познать страдания людей и по возможности их облегчить. Для Эпикура мир был механизмом, однажды заведенным и действующим независимо от злых или добрых богов, миром, состоящим из атомов, имеющих в отличие от атомов Демокрита, волю. Зенону мир представлялся божественным огнем, то потухающим, 'то разгорающимся и поглощающим все окружающее. Душа человека — не что иное, как зароненная в смертное тело частичка этого вечного огня. Эпикур учил, что человеку нечего бояться смерти, ибо после смерти нет ничего, кроме распада тела на атомы. Зенон же наставлял: человеку нечего бояться смерти, ибо душа его не погаснет, но, как искра, попадет в другое тело, и в новых Афинах появятся новый Зенон и новый Эпикур, так как нет ничего нового под солнцем и все, что было, повторится.
Философия Зенона в большей мере, чем философия Эпикура, улавливала чаяния людей. Зенон видел мир огромным полисом, огромным братством, в котором все люди по сути равны, хотя и занимают разное общественное положение. Искра в теле раба может быть ярче той, что в теле царя, и сознание этого может дать рабу удовлетворение, ибо тело — это только бренный сосуд, вмещающий вечную искру.
Зенон был близким другом и советчиком македонского царя Антигона. Его обожали афиняне - и богатые и бедные. Ему вручили ключ от городских ворот и золотой венок. А когда он умер, ему устроили общественные похороны, во время которых было выражено восхищение его мудростью и трудами. Смерть Эпикура в кругу друзей, в «саду», прошла для афинян незамеченной. Эпикур жил и
умер незаметно.
Различна была и судьба их учений. Учение Зенона и в последующих поколениях имело неизмеримо большее влияние на умы и души, чем эпикурейское. Из него можно было извлечь самые различные выводы. Идея равенства людей вдохновляла тех, кто стремился к установлению справедливых порядков. Последователями Зенона оказались многие сильные и мужественные люди. Стоицизм давал им в руки надежное оружие, ибо исходил из идеи могущества Судьбы. Но стоицизм же давал утешение и слабым, поскольку подчеркивал противоположность души и тела, отдавая бесспорное предпочтение духовной жизни и делал нищего блаженным. Отсюда тропа вела к христианству — религии слабых и жаждущих поддержки.
Кроме эпикурейского и стоического в Афинах времен эллинизма существовали и другие философские течения. Основатель скептицизма Пиррон (365-275), один из участников похода Александра на Восток, так же, как Эпикур и Зенон, считал, что цель философии - счастье. Но поскольку никто не может ответить, что такое счастье и как его достигнуть, то лучше воздержаться от всяческих суждений о неведомом, не волновать свою душу, ибо единственное доступное человеку счастье - невозмутимость. Ученик Пиррона Тимон (320-230) слагал сатирические стихотворения, в которых высмеивал всех философов, кроме своего учителя, Ксенофана и Демокрита. Благодаря Тимону стало известно и учение Пиррона, который, как и Сократ, своих мыслей не записывал.
Возобновила свое существование в Афинах и школа Аристотеля, последователей которого стали называть перипатетиками (прогуливающимися). Для прогулок и занятий в специальных помещениях для них был приобретен участок, ныне обнаруженный в Афинах в ходе строительства метрополитена. Руководителем школы стал Феофраст (372—288), занимавшийся философией, риторикой, поэтикой, географией, музыкой, искусствознанием. До нас дошли его капитальные исследования «История растений», «Причины растений» и выдержки из трактата «Характеры». Что могло заставить его одновременно заниматься растительным миром и человеческой психологией? Зная, что перед нами ученик Аристотеля, создавшего сначала отдельные трактаты по политическому устройству государств, а затем обобщающее сочинение «Политика», мы не удивимся тому, что Феофраст пытался отыскать в природных явлениях и поведении человека нечто общее.
Выходец с Лесбоса, Феофраст точнее всех определил космополитический характер эллинистической науки: «Ученый — единственный из всех, кто не бывает чужеземцем — он гражданин каждого города».
Историческая мысль. Эпоха, рожденная в вихре восточного похода Александра и сумятице последовавших за ним междоусобных войн диадохов и эпигонов, породила новое отношение к историческому прошлому и его культурному наследию. Более близкое знакомство греков с культурой и религией восточных народов, ставших составной частью эллинистической государственной системы, способствовало созданию синкретической культуры, в которую наряду с философско-этическими представлениями разных народов вошли египетские, вавилонские, персидские и иные предания. Освоение в ходе совместного обитания греков и восточных народов духовных богатств Востока было естественным результатом сосуществования и взаимопроникновения полисного и великодержавного типов мышления и социального поведения личности. В то же время греческий язык не только становился языком канцелярий, но постепенно завоевывал господствующее положение во всех сферах жизни, в том числе и в быту коренного населения Востока.
Взаимному ознакомлению народов Востока и Запада способствовала грекоязычная историография, создаваемая людьми восточного происхождения. Вавилонянин Берос в начале III в. написал «Историю Вавилонии», в которой не ограничился изложением событий со времен всемирного потопа до завоеваний Александра, а дал концепцию истории в духе исторических трудов греков. Египетский жрец Манефон переложил на греческий язык свидетельства египетских священных книг. Современные исследователи, сопоставляя сохранившиеся отрывки «Египетской истории» Манефона с иероглифическими текстами, пришли к выводу, что в распоряжении египетского историка были выписки из египетских анналов, списки царей, литературно обработанные храмовые легенды и народные предания.
О расширении исторического кругозора людей эллинистической эпохи свидетельствует появление «Истории Индии». Ее автором был Мегасфен, посол одного из Селевкидов при дворе индийского царя Чандрагупты, того самого, которому удалось изгнать из долины Инда оставленные там Александром греко-македонские гарнизоны. Мегасфен красочно описал удивительную природу страны, ее животный и растительный мир, города, обычаи, общественный и политический строй. В его распоряжении, помимо собственных наблюдений, могли быть сведения, полученные от брахманов, в том числе легенды и разъяснения непонятных обычаев. Скорее всего, именно их влиянию можно приписать столь характерную для Ме-гасфена идеализацию индийской жизни.
Наряду с Востоком в поле зрения эллинистических историков попадает и Средиземноморский Запад. Ни Геродоту, проведшему конец жизни в южноиталийской колонии греков, ни Фукидиду ничего не было известно о существовании Рима, хотя в V в. он стал уже значительным городом. Живший в III в. Тимей, напротив, знает прошлое не только своего родного острова Сицилии и греческих колоний Южной Италии, но также Рима, Карфагена, Испании, Южной Галлии. «Сицилийская история» Тимея и ее продолжение — «Италийская история», доведенные до 264 г., над которыми Тимей работал в Афинах, где в изгнании провел большую часть жизни, была по существу самой первой по времени всеобщей историей. Отказавшись от использовавшихся предшественниками датировок (по правлению должностных лиц, исполнявших обязанности в отдельных полисах, или по верховным жрецам отдельных храмов), он стал датировать события по Олимпиадам, придавая, таким образом, хронологии универсальный характер.
Ценнейшим произведением была также «История», написанная Иеронимом из Кардии, содержавшая описание эллинистической истории от смерти Александра до смерти Пирра. Сведениями Тимея и Иеронима, чьи труды не сохранились, в древности пользовались многие историки, и по их ссылкам и отдельным цитатам мы можем себе представить тяжесть постигшей науку утраты.
Никогда еще связь между естествознанием и историей не была столь тесной, как в эпоху эллинизма. Именно в этот период стало давать плоды грандиозное обобщение естественнонаучных фактов, осуществленное школой Аристотеля. В сочинении «Жизнь Эллады» Дикеарх из сицилийской колонии греков Мессаны (соврем. Мессина), живший в III в., применил аристотелеву концепцию биологической эволюции к сфере истории человеческой культуры. Дикеарх считал, что первые люди жили плодами земли, предоставляемыми им природой, не прибегая к насилию. Затем было изобретено оружие, с помощью которого появилась возможность убивать крупных животных и одеваться в их шкуры. Это было первым насилием над природой. Следующим шагом, усугубляющим насилие, стало порабощение диких животных с целью заставить их служить человеку. Потом стали бороздить землю плугом, и с появлением земледелия произошла дифференциация различных занятий, в результате которой сложилось то, что мы называем культурой. Дикеарх, таким образом, выделил три ступени в истории человечества — первобытную, пастушескую и земледельческую. Первая из них, по его мнению, была наилучшей: «среди них не было ни войн, ни смут, ни публичных наград, ради которых кто-нибудь пошел бы на малейший раздор. Главным в жизни считались досуг и свобода от всякой необходимости, здоровье, мир, дружба».
Религия.* В эпоху эллинизма в религиозных верованиях населения Восточного Средиземноморья произошли значительные изменения. Непрекращавшаяся борьба между преемниками Александра приводила к тому, что у городов и областей менялись повелители и покровители. Жизнь виделась непредсказуемой и неустойчивой. В этих условиях все настоятельней становилась потребность поклонения могущественным богам, которые могли бы спасти не племя, не полис, не общину, а отдельно взятого человека, лишенного былых гарантий привычного существования. Особенно ощущали это жители греческих городов, вынесшие на себе все страдания и трудности, вызванные войнами, грабежами и массовыми переселениями. Пантеон олимпийских богов во главе с Зевсом уже не мог удовлетворить их религиозных чувств: эти боги не были ни милосердны, ни всемогущи.
Переселяясь на новые места, люди стремились заручиться поддержкой местных богов, не отказываясь и от почитания своих прежних, отеческих. Даже в восточных деревнях, где сильны были древние традиции, существовали совместные святилища местных и греческих богов (например, Зевса, Адада), особенно там, где рядом с деревнями располагались военные гарнизоны, использовавшие уже существовавшие святилища. Наибольшая интенсивность процесса распространения восточных культов характерна для пестрого по этническому составу населения эллинистических городов.
Из греческих божеств особым почитанием пользовался сын Зевса Дионис, согласно мифам, прошедший в своих странствиях по разным странам — Фракии, Сирии и даже Индии. Образ Диониса в эллинистический период трансформировался: главным содержанием мифов о Дионисе стали рассказы о его смерти и возвращении к жизни Зевсом.
Религия Диониса в полной мере превратилась в таинство, подобное тому, какое существовало в Элевсине. Осуществилось сближение элевсинского и дионисийского культов, ибо культ Диониса в такой же мере оказался пронизан мистикой учения о загробном мире. Распространителями идей дионисийства стали орфики, почитавшие Орфея, божество круга Диониса.
Одновременно множество почитателей приобретают древний мистический культ кабиров, центрами которого были острова Эге-иды, некогда колонизованные финикийцами. С кабирами уже в древности были отождествлены Зевс и Дионис, впоследствии к ним были присоединены Гермес, Аполлон и элевсинские богини, а центром культа стала Андания, один из городов возрожденной в годы походов Эпаминонда Мессении. Здесь найдена мистическая надпись, перечисляющая членов сообщества «великих богов».
Уже в IV в. в некоторых частях Балканской Греции почитали древнюю египетскую богиню Исиду. В эпоху эллинизма она почти утратила свой первоначальный египетский облик и стала богиней-волшебницей, обретя сестер в Деметре и Афродите, а брата - в ранее неведомом боге Сераписе.
Рассказывали, будто бы царю Египта Птолемею I во сне явился бородатый юноша и потребовал своего почитания. Жрецы объяснили, что юнец этот — бог понтийского города Синопы. Бронзовая статуя его была перенесена в Александрию, где его стали почитать под именем Серапис. Культ этого бога объединил в себе черты египетского бога Осириса-Аписа и греческих богов Зевса, Аида и Аск-лепия. Примечательно, что консультантами при введении нового культа стали египетский жрец Манефон и афинянин Тимофей, жрец из Элевсина. Почитание Сераписа распространилось по всему Средиземноморью.
Не меньшую популярность приобрело почитание женского божества - Великой Матери как начала всего сущего. Она отождествлялась с финикийской Астартой, египетской Исидой, малоазий-ской Кибелой, греческими Артемидой, Афродитой, Гекатой. Даже в Афинах, центре эллинской культуры, было основано святилище Великой Матери.
До уровня великого божества возвышается греческая богиня случая и счастливой судьбы — Тюхе. В условиях следовавших друг за другом политических перемен и войн в обществе возникало чувство неуверенности, и к Тюхе, ниспровергающей царства, поднимающей человека до немыслимых высот и с такой же непредсказуемостью низвергающей в пропасть, обращались мысли и надежды людей эллинистической эпохи.
Сама идея доброй судьбы и доброго демона не была новшеством эпохи эллинизма — она просматривается уже в литературе и искусстве классического периода и достигает значительного развитая в IV в., когда Тюхе вводится в полисные религии. Но пик ее расцвета — эпоха эллинизма, когда вместо полисной религии складывается пронизанный суевериями и индивидуализмом культ личной судьбы и удачи, на чей алтарь приносят жертвы те, кто, отвергнув идею божественной справедливости, добивается собственного благополучия за счет подчинения своей власти коллектива.
Значительное распространение в городах Восточного Средиземноморья получили частные религиозные союзы. Люди объединялись вокруг культа того или иного бога (обычно восточного), устраивали совместные собрания, обеды, жертвоприношения. В таких союзах могли участвовать наряду с гражданами также не1раждане и даже рабы: перед произволом монархов внутригородские различия казались уже не столь важными. Самые популярные частные культы особыми постановлениями народных собраний признавались общеполисными. На средства города возводились святилища, устраивались празднества, порядок которых регламентировался городскими властями. Так, например, на острове Делосе — центре культа Аполлона — был официально признан культ Сераписа, первоначально введенный там внуком одного из египетских жрецов.
Особое место в религиозной жизни занял культ царей, распространившийся среди грекоязычного населения со времен Александра. Эллинистические правители следовали его примеру, объявляя о своем происхождении от божественных предков. Так, сирийский царь Селевк I утверждал, что его род ведет начало от самого Аполлона, а египетский царь Птолемей II учредил культ своих родителей как богов-спасителей. Однако большей частью культы царей устанавливались полисами: решением народного собрания город воздавал царю божеские (или, как иногда говорилось, равные божеским) почести, устраивал празднества в его честь, определял порядок жертвоприношений. Полис даровал подобные почести в знак благодарности, — первоначально искренней — за защиту города во время войны, запрещение его разграбить, за освобождение от налогов. Однако с течением времени почести становились все более и более формальными. Город мог даже отменить обожествление царя, освободившись от его власти, как это сделали Афины, когда избавились от македонского полководца и царя Деметрия.
В разных городах обожествленные монархи принимали титулы, приличествующие богам, — Сотер (Спаситель), Эпифан (Явленный), Эвергет (Благодетель) и т.п.. В специальных храмах новым богам приносили жертвы. Церемониями руководили жрецы. Монархи почитались вместе с богами-покровителями полисов, где им служили одни и те же жрецы (что не прибавляло популярности полисным богам).
Существовала своеобразная ситуация — демос не просто воздавал царю божеские почести, но именно он объявлял его богом. Тем самым гражданский коллектив, хотя фактически он и зависел от царя, как бы осознавал себя полноправным партнером. И цари принимали эти правила политической игры, принося благодарность за оказанные почести, сохраняя опору на города. Однако разрыв между идеологической традицией и политической реальностью разрушал моральные ценности, созданные некогда независимыми полисами, порождал двойственность мышления, особенно у образованной части населения эллинистических государств.
Герметизм. Религия в принципе всегда связана с магией, ибо любое жертвоприношение — магический акт. Однако «магами» греки называли не своих, а персидских жрецов. Платон в «Законах» обрекал людей, занимающихся магией и астрологией, на жесточайшие наказания. В эллинистическую эпоху, когда греки оказались лицом к лицу с восточным чудотворством, произошло слияние греческих мистериальных культов с египетской магией. Греческий Гермес, проводник душ в царство мертвых, слился с обладающим сходными функциями египетским Тотом. Это утроило силы соединенного бога — и он стал называться Гермесом Трисмегистом (трижды величайшим). Не утратив ни одной из прежних функций, Гермес присвоил себе все, чем обладал Тот, став также родоначальником письменности, а его поклонники «герметисты» (как в свое время ученики Пифагора) приписали своему кумиру всю написанную ими литературу, а именно: 36 философских книг, три астрологические и столько же медицинских. Это сочинительство отодвинуло Зевса, ничего не писавшего и к тому же бессильного перед судьбой, на задворки религиозного мышления. Герметисты-чернокнижники, опираясь на помощь Трижды величайшего, полагали, что могут властвовать над Зевсом, вырывать из его рук громовые стрелы, изменять орбиты звезд и оживлять мертвых.
Дополняя спекулятивную философию магией, герметизм возвращал людям, лишенным защиты полиса, утраченную ими уверенность в настоящем и будущем, давал им мнимую власть над окружающим миром. К Гермесу Трисмегисту, царю оккультного мира, присоединилась трехглавая Геката, божество призрачных видений, которой отдавалась ночь с факельными шествиями по кладбищам и воем сопровождавших ее собак. Гекату призывали вместе с Гермесом на опускаемых в могилу поминальных табличках, ее изображали пляшущей с факелом вокруг герм. Почитатели Гермеса или Гекаты собирались в общины (феасы), состоявшие как из греков, так и из чужеземцев, как из свободных, так и из рабов; объединяясь для пиршеств и церемоний, они называли себя братьями и имели свои особые кладбища.
Рейтинг:
Обсудить
Добавить комментарий
Прокомментировать
  • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
    heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
    winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
    worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
    expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
    disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
    joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
    sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
    neutral_faceno_mouthinnocent
2+два=?