СОЗДАНИЕ И СУДЬБА ПЕРВЫХ БОЕВЫХ КАЗАЧЬИХ ЧАСТЕЙ НА ВОСТОЧНОМ ФРОНТЕ

Пользовавшиеся репутацией прирожденных воинов и непримиримых врагов большевизма, казаки одними из первых привлекли внимание германских военных. Причем с самого начала подразумевалось, что казаки будут нести исключительно боевую службу, в отличие, скажем, от добровольцев вспомогательной службы, так называемых «хиви» (еще их называли «наши Иваны» или «наши русские»), которые использовались в тыловых службах в качестве шоферов, конюхов, разнорабочих и прочего обслуживающего персонала. Такому отношению со стороны вермахта простые казаки были обязаны не только своей прославленной многовековой военной истории, но и активности казачьей эмиграции, среди лидеров которой с первых же дней войны развернулась оживленная дискуссия о возможностях и перспективах создания и использования подобных формирований в составе германской армии. Причем мнения, высказываемые теми или иными казачьими лидерами, часто противоречили друг другу, а настроения, царившие в этой среде, были пряmo полярными. «По всем имеющимся сведениям, — пишет 7 июля 1941 года в докладной записке И. Горбу-шин — личный помощник атамана Е.И. Балабина, — можно более или менее уверенно предполагать, что Командование Германской Армии едва ли до освобождения наших Земель от коммунистов воспользуется нами в каких бы то ни было видах помощи от нас в этой борьбе... Поэтому я предполагаю, что наше возвращение домой возможно ТОЛЬКО в одном виде, а именно: НАМ ПРОСТО РАЗРЕШАТ ВЪЕЗД В НАШИ КРАЯ»1. Самым неприятным для Балабина в сложившейся ситуации было то, что атаман, в отличие от своих «коллег» из КНОД не желающий врать и обещать невозможное, не мог ничего ответить многочисленным простым казакам, которые писали ему в надежде получить информацию о том, когда и в каких частях можно будет начать борьбу с коммунизмом. Подобных писем-заявок на участие в войне было очень много: «Вам, вероятно, известно, — пишет уже 21 июля 1941 года казакгэмигрант из Югославии, — что кадры Лейб-гвардии казачьего, Лейб-гвардии Атаманских полков и Лейб-гвардии Донской казачьей батареи, в которых я состоял делопроизводителем, из Югославии переехали во Францию, а я как семейный человек был определен на службу в финансовую стражу и остался в Югославии... Прошу Вас не отказать в любезности сообщить мне, как бы выйти с ними на связь и в нужный момент присоединиться к ним, если будет предвидеться наш поход на Дон»2.

Казаки-националисты во главе со своим лидером инженером Василием Глазковым, не обращая внимания на подобные пессимистические настроения в рядах оппонентов и не понимая или не желая понимать всю противоречивость ситуации, сложившейся на начало войны вокруг казаков (еще не было до конца ясно, понадобятся ли они немцам вообще), в свойственном им стиле уже начали разрабатывать важнейшую, как им казалось, проблему: привлечения пленных казаков, воюющих на Восточном фронте, в ряды Казачьего национально-освободительного движения и организации из них отрядов, которые станут прообразом будущей армии «Великой Казакии». «Вы пишете, что имеете нужду в казаках; которые бы работали с пленными. Этот вопрос, по-моему, сейчас представляет особую важность, — отмечает в своем письме Глазкову от 11 ноября 1941 руководитель КНОД в Болгарии агроном И.М. Евсиков, — по письму я понял, что германское командование разрешило Вам выделить пленных казаков в особую группу. Л это уже очень хорошо. Сейчас нужно эти чисто казачьи группы прибрать к рукам. Необходимо поставить около каждой группы одного или двух наших подходящих казаков, которые бы им вдалбливали в голову идею национального движения и идею о самостоятельной Казакии... Безусловно, большинство пленных казаков будут сочувствовать нам после небольшой обработки, но могут быть и противники. Из сочувствующих потом можно организовать целые части, которые будут являться зародышем армии Казакии. Л если можно будет, то даже послать их на фронт в казачьи земли. Воевать они умеют, а оружия, думаю, будет достаточно для них. Военную тактику большевиков они знают, а потому будут являться отличными бойцами против наших угнетателей... Зачем же кормить 50—60 тысяч казаков даром, если эти люди могли бы дело делать; скажем, занять определенный участок фронта или нести гарнизонную службу в оккупированных казачьих землях»1.

Как это часто бывает, среди откровенного бреда о том, что пора создавать отряды будущей армии «Казакии», и о 50—60 тысячах голодных казаков, агроном Евсиков в целом правильно предсказал будущее казачьих формирований на Востоке — это несение гарнизонной службы и борьба с партизанами, но не только на оккупированных казачьих территориях, как бы этого ни хотелось всем казачьим лидерам, но также в Белоруссии, на Украине и даже в Югославии, во Франции и в Италии.

Сторонники создания независимого казачьего государства, вне зависимости от складывающейся политической ситуации и отношения к казакам со стороны немецких политиков в целом, ни на секунду не сомневались, что немцы обязательно возьмут их в свой «священный и справедливый поход» против ненавистного большевизма, и старались это подчеркивать как можно чаще, причем зачастую в довольно любопытной литературной форме. «Мы пойдем,, — написано в одной из статей в газете «Казачий вестник», — со свободными и свободолюбивыми. Мы пойдем с Европой против га-ремно-галерной сталиновщины. Мы хотим быть народом, а не мировой простоквашей на жидовской закваске»1. Именно поэтому они, как никто другой, так радовались военным успехам вермахта на Востоке. Ведь каждый успешный день германского наступления, каждый взятый советский город приближал «великий день освобождения от тирании дикой и безжалостной Московии». В архивах сохранилось много свидетельств, прочитав которые трудно поверить, что это мог написать русский человек, казак, много веков служивший великой России. Вот лишь небольшой отрывок из публичного выступления казака-националиста, некоего доктора Вихлянцева: «Я не имею дара слова, чтобы описать радость, которую мы переживаем сейчас. Как доктор медицины, я привык свои мысли выражать коротко, диагнозом, г/ диагноз внеевропейский и казачий сегодняшней радости есть ВИКТОРИЯ—ПОБЕДА, Слава Богу, Москва горит!»1 Насколько же нужно было уверовать в утопическую идею о независимой «Казакии», чтобы так сильно ненавидеть всю свою великую многовековую историю, свой народ, прошлое, настоящее и будущее своей родины?! Но подобные оценки кажутся детским лепетом по сравнению со следующим восторженным описанием одного из самых трагических дней в русско-советской истории — 22 июня, а точнее, первых часов после нападения Германии на Советский Союз: «Я был живым свидетелем и очевидцем, — пишет некий казак П. Ковган в письме атаману Астраханского войска Тимофею Ляху, — геройского выступления победоносной армии Великогермании против гнилого и омерзительного советского сброда и считаю себя счастливым в том, что выполнил честно и свято возложенные на меня задания и способствовал разгрому и уничтожению паскудного жидо-московского царства. В ночь на 22 июня текущего года мы с Мариной Васильевной не спали, так как знали о том, что в 3 часа 15 минут начнется разгром жидо-московского царства. Не могу всего передать и описать того, как долго тянулась эта последняя ночь. Особенно долго тянулись 10 минут, потом 4 минуты, потом последняя одна минута... и, наконец, раздался оглушительный рев орудийной пальбы... Красная мерзость от неожиданности растерялась настолько, что вместо обороны бросила свои укрепления, которые на протяжении 2 лет они копали и цементировали, и постыдно, в одних кальсонах и даже совершенно голая бежала... Прорыв «Советского Мажино» оказался настолько неожиданным, что даже немцы рассчитывали его прорвать в течение дня, но прорвали в течение получаса... Кстати, спрошу и о моих книгах, которые остались при моем отъезде в Софии. Прошу их сохранить и привезти на Кубань, так как теперь уже время нашего возвращения приближается»1. Как говорится, комментарии излишни!

Наиболее взвешенную и не оторванную от реальности оценку будущего казачьих боевых частей в рядах германского вермахта (пока еще виртуальных), да и казачества вообще, дал самый авторитетный и уважаемый среди всех эмигрантских атаманов — П.Н. Краснов. «Сейчас, то есть в эти последние сентябрьские дни, — пишет он 18 сентября 1941 года атаману Е.И. Балабину, — решается и судьба Европейских казачьих войск. Она решается, конечно, не в Праге Глазковым и Ленивовым, не в Париже атаманом Грабе, и даже не в Берлине, но решается на Дону, на Кубани и Тереке... Выйдут оставшиеся в живых казаки, с хоругвями и крестами навстречу германским войскам — будут и казаки в Новой России, — не выйдут, будут кончать самоубийством, как Смоленск, Ленинград и другие города советские, — никакие казаки-эмигранты — самостийники или великодержавники — казачьих войск не найдут. Станиц не будет, будут «общинные хозяйства», а в них вместо жидов — немцы»2. Менее чем через месяц, 16 октября, П.Н. Краснов опять возвращается к этой ключевой, по его мнению, проблеме: «Германские победоносные войска, — пишет он все тому же атаману Е.И. Балабину, — переходят границы земли войска Донского. Встретят их там, как освободителей, как встретили в 1918 году казаки с хлебом-солью, с распущенными Русскими бело-сине-красными и своими войсковыми сине-желто-алыми флагами-знаменами ДЛЯ ОБЩЕЙ РАБОТЫ по очищению Войска от жидов и коммунистов, примут казачьи «колхозы» немецкие войска как союзников и поднимутся все, сколько их там осталось, за край Родной — есть надежда, что возродятся казачьи войска, — не будет этого, и немцы с боями пройдут Донскую землю — и казаков больше не будет»1.

Прославленный донской атаман ошибся. Несмотря на то что немцы с боями прошли Донскую землю (впрочем, как и Кубанскую с Терской), и, за редким исключением, никто не встречал их как освободителей и тем более как союзников, казачьи войска все-таки были созданы.

Конечно, оживленная дискуссия в эмигрантской среде обратила на себя внимание немецких властей. Лишний раз убедившись, что на казаков можно в перспективе рассчитывать, они в то же время быстро погасили эмигрантский пыл. Весь энтузиазм тех, кто мечтал как можно скорее с оружием в руках начать борьбу с большевиками, мгновенно улетучился, как только они узнали, что привлечение эмигрантов к участию в войне против СССР признано нежелательным и нецелесообразным. Впоследствии эмигранты-казаки все же приняли активное участие во Второй мировой войне, например, в Русском охранном корпусе на Балканах2 (но об этом речь пойдет дальше). Но формирование боевых частей из казаков на востоке осуществлялось исключительно по инициативе немецкого командования.

Уже в сентября 1941 года офицер армейской контрразведки барон X. фон Клейст предложил командованию 18-й немецкой армии сформировать из казаков специальные части для борьбы с советскими партизанами. Подобная инициатива получила поддержку, и б октября генерал-квартирмейстер Генерального штаба генерал-лейтенант Э. Вагнер разрешил командующим тыловыми районами групп армий «Север», «Центр» и «Юг» сформировать, с согласия соответствующих начальников СС и полиции, к 1 ноября 1941 года экспериментальные казачьи сотни из военнопленных и местного населения для использования их в борьбе против партизан1.

Однако первые казачьи части начали появляться не в результате каких-то целенаправленных действий германских вооруженных сил, а в результате инициативных действий антисоветски настроенных казаков, которые по той или иной причине остались на территории Советского Союза еще со времен Гражданской войны. Именно они начали формировать небольшие казачьи отряды сразу после того, как немцы осенью 1941 года подошли к Ростовской области. «В октябре, ноябре месяцах 1941 года, — описывает непосредственный участник событий казак B.C. Дудников, — германские войска подошли к границе территории бывшего Войска Донского и заняли некоторые казачьи хутора и станицы... Атаманы и атаманское правление, разумеется, были избраны и приступили к работе... Сбор оружия, разминирование минных полей, погребение павших воинов — трудная задача. Задача, неразрешимая для колхозных бригад... И вот на казачьих землях стихийно стали возникать добровольческие взводы, сотни, батальоны. Так, в станице Сенявской (станичный атаман — вахмистр Икряков) возникла казачья сотня. В станице Синегорской возникла добровольческая сотня под командованием есаула Журавлева, выросшая затем в казачий полк»2. Одной из таких частей была казачья сотня под командованием старшего лейтенанта Назаренко. Когда в середине октября 1941 года части 14-го немецкого танкового корпуса подошли к реке Миус, за линией фронта, в тылу Красной армии, уже шло сражение. Будучи уверенными в том, что бой ведут немецкие подразделения воздушных десантников или моторизированные части, каким-то образом попавшие в окружение, танкисты поспешили на помощь. Каково же было их удивление, когда они обнаружили, что «немецкими десантниками», атаковавшими оборонительные порядки Советской армии с тыла, оказалась небольшая, всего около 80 человек, казачья сотня под командованием потомственного донского казака — старшего лейтенанта Николая Назаренко1.

В конце Гражданской войны Назаренко вместе с родителями бежал в Румынию, где вскоре поступил на службу в румынскую армию. Молодым и способным казаком заинтересовались сотрудники спецслужб, и Назаренко, согласившись на сотрудничество, был направлен в разведшколу. После соответствующей подготовки он был переправлен в Советский Союз со специальным заданием: собирать информацию о частях Красной армии, дислоцированных на советско-румынской границе. Однако по неизвестным причинам его миссия провалилась. Очень скоро диверсант попал под подозрение советских контрразведчиков, за ним была организована слежка. Через некоторое время Назаренко попал в засаду, во время боя был ранен, арестован и приговорен к длительному тюремному сроку. После нескольких лет, проведенных в лагерях, ему удалось бежать. Раздобыв поддельные документы, беглец поселился в Таганроге и устроился работать на завод, где создал небольшую, тщательно законспирированную антисоветски настроенную группу, состоящую из казаков. Вскоре после начала войны, в конце лета 1941 года, советскими властями было принято решение о создании на заводе отряда самообороны из 100—150 добровольцев. Назаренко в жуткой суматохе и неразберихе военного времени удалось каким-то образом получить звание старшего лейтенанта и встать во главе этого добровольческого формирования, которое к тому времени уже практически на 100 процентов состояло из членов его подпольной группы. В середине октября эта группа в качестве маршевого батальона была направлена на реку Миус, где заняла позицию в тылу советской 9-й армии. Сам отряд к тому времени представлял собой довольно внушительную силу, в Таганроге все бойцы были полностью экипированы стрелковым оружием и достаточным количеством боеприпасов, а также продовольствием и медикаментами. К тому же по прибытии на место в качестве усиления отряду были приданы 5 артиллерийских орудий. Дождавшись удобного момента, Назаренко принял решение «нанести удар в спину» советским подразделениям и прорваться навстречу наступающим немецким танковым частям. К несчастью для казаков, за несколько часов до атаки была проведена перегруппировка войск, и сразу несколько советских полков оказались в тылу отряда мятежников. Взяв «добровольцев» в кольцо, они принялись методично их уничтожать, но тут-то и подоспела долгожданная помощь с немецкой стороны, спасшая отряд казаков-коллаборационистов.

Немцы, правда, поначалу не слишком обрадовались тому, что их новыми военными союзниками стали какие-то неизвестные им «казаки». Более того, их попробовали разоружить, но натолкнулись на серьезное сопротивление: разгоряченные после боя казаки немедленно заняли круговую оборону. Увидев, как развиваются события, немцы приняли решение оружие казакам сохранить и, во избежание дальнейшей эскалации конфликта и до выяснения всех обстоятельств, отправить Назаренко и 80 его бойцов в тыл. Через несколько дней командующий 14-м немецким танковым корпусом генерал Густав фон Витершейм лично принял бывшего советского старшего лейтенанта и выслушал его историю. Бравый казачий офицер понравился немецкому генералу, и тот принял решение оставить подразделение Назаренко в составе корпуса. Но тут неожиданно возникли серьезные трудности. Согласно германским предвоенным установкам, такое крупное подразделение из советских граждан не могло сражаться в боевых порядках немецких войск, а предлагать казакам роль обслуживающего персонала никто не решился. Первоначально их попросили объявить себя фольксдойче и уже на законных основаниях вступить в германскую армию, но гордые и независимые казаки не захотели идти на такой компромисс. В конечном итоге немцы пошли навстречу своим новым союзникам и объявили их самыми что ни на есть «законопослушными бюргерами» (во всех документах указывалось, что служащие этого формирования — немцы по национальности), а еще через несколько недель, как только было официально разрешено формировать казачьи части, они опять поменяли национальность и стали казаками.

В немецких документах отряд Назаренко значился как «казачий разведывательный батальон». Все казаки получили со склада немецкую униформу и стрелковое оружие. Единственным их отличием от немецких солдат стали большие белые нарукавные повязки с нашитой на них черной буквой «К», а у Назаренко на немецкой офицерской фуражке была сине-красная кокарда донского войска. Впоследствии этот батальон воевал в составе 1-й немецкой танковой армии. История данного казачьего формирования весьма показательна, ведь именно такие «дикие» части и становились первыми добровольными боевыми союзниками немцев, именно благодаря их успешным и отважным (если можно назвать таковой борьбу против своей собственной страны) действиям на фронте и в тылу многие немецкие солдаты и офицеры прониклись к казакам искренним уважением и еще задолго до официальных приказов и распоряжений начали считать их полноправными боевыми товарищами.

Первая «легальная» казачья часть — казачий эскадрон, в соответствии с приказом командующего тыловым районом группы армий «Центр» генерала фон Шен-кендорфа от 28 октября 1941 года, был сформирован в Могилеве под командованием донского казака бывшего майора Красной армии И.Н. Кононова, перешедшего за два месяца до этого на сторону немцев.

 

Иван Никитич Кононов родился 2 апреля 1900 года в станице Ново-Николаевской Таганрогского округа Области Всевеликого Войска Донского в семье потомственного военного Н.Г. Кононова. Его дед дослужился до полковника и перед Русско-японской войной командовал сводно-казачьей бригадой. Отец — полный георгиевский кавалер, во время Первой мировой войны был очень серьезно ранен. Вернувшись в родную станицу, он не смог принять новую власть, ушел в подполье и в результате был повешен большевиками в 1918 году. Кроме отца, Кононов потерял в 20—30-е годы мать и троих братьев. Оставить территорию Дона вместе с отступающими белыми частями Ивану Никитичу не удалось, и для него началась новая жизнь.

 

В марте 1922 года, изменив год рождения на 1906 (невысокий рост и перенесенная ранее тяжелая болезнь легко позволили Кононову выдать себя за 16-летнего юношу), он объявил о своем пролетарском происхождении и поступил на службу в РККА. В седле Кононов, с детства любивший лошадей, держался хорошо и сразу же был зачислен в 79-й полк 14-й кавалерийской дивизии, где очень скоро обратил на себя внимание ревностным отношением к службе. Осенью 1923 года он успешно окончил дивизионную школу младшего комсостава и в сентябре следующего года был направлен на кавалерийское отделение элитной объединенной военной школы имени ВЦИК, где за успехи в учебе в сентябре 1926 года получил должность командира курсантского отделения.

В сентябре 1927 года молодой командир был направлен в Северо-Кавказский военный округ, где получил под начало взвод в 27-м Быкадоровском полку знаменитой со времен Гражданской войны 5-й Ставропольской им. М.Ф. Блинова кавалерийской дивизии, и в течение 5 лет служил там на разных строевых должностях. В 1929 году он вступил в ВКП(б) и в январе 1932 года был переведен на должность политрука 30-го Саратовского кавалерийского полка, а еще спустя два с половиной года возвратился на строевую должность помощника начальника штаба 28-го Таманского кавалерийского полка. В марте 1936 Кононов стал слушателем заочного отделения Военной академии им.Фрун-зе, а вскоре был зачислен слушателем на основное отделение и в 1938 году окончил академию. К тому же периоду относится дошедшая до нас благополучная служебная аттестация: «Должности вполне соответствует. Может быть назначен на строевую работу на должность командира кавполка, и после получения соответствующей практики может быть неплохим помощником командира кавдивизии. Предан делу партии Ленина — Сталина и социалистической Родине. Политически и морально устойчив. Политически грамотен хорошо. В жизни парторганизации принимает активное участие. Партвзысканиям не подвергался»1. В 1938 году приказом наркома обороны Ворошилова Кононову было присвоено звание майора, и в сентябре того же года его назначили начальником I (оперативного) отдела штаба 2-го кавкорпуса Киевского особого военного округа. Осенью 1939 года Кононов принимал участие в операции по возвращению аннексированных Польшей в 1920 году территорий Западной Украины и Белоруссии.

Во время советско-финской войны 1939—1940 годов был направлен на фронт и получил под свое, правда временное, командование 436-й полк 155-й дивизии. Во время одной из операций под непосредственным руководством Кононова бойцам полка удалось отбить несколько ожесточенных контратак финских войск, и за это молодой майор был награжден орденом Красной Звезды. После окончания войны 15 августа 1940 года Кононов уже официально вступил в командование 436-м полком 155-й стрелковой дивизии, который к тому времени был передислоцирован в район Барановичей в Западный особый военный округ.

Полк Кононова встретил войну в состоянии полной боеготовности. 155-я стрелковая дивизия генерал-майора П.А. Александрова организационно входила в состав 67-го стрелкового корпуса 10-й армии генерал-майора К.Д. Голубева, которая, в свою очередь, располагалась в печально знаменитом Белостокском «выступе», окруженном немецкими войсками уже в первые дни войны. К 28 июня войска 10-й армии оказались в котле западнее Минска, затем они вышли в район На-либокской пущи, где вторично попали в окружение.

 

Здесь в начале июля 1941 года управление армии окончательно перестало существовать, а все части начали выбираться из окружения по отдельности. 22 августа, находясь в 300 километрах от Смоленска, Кононов один или вместе с небольшой частью своего полка встал на путь предательства и перешел на сторону немцев. И по сей день остается много неясного в самом факте сдачи немцам.

Некоторые исследователи1 пытаются доказать, что решение Кононова о сдаче немцам было обдуманным, что, дескать, он еще в 10-х числах августа отправил к немцам специального посла-парламентера, что проводил агитационную работу среди личного состава полка, а 22 августа произнес антисоветскую речь, во время которой у его подчиненных «волосы вставали дыбом», и в результате большая их часть перешла к немцам вместе с ним. В основе этой версии лежит утверждение о том, что уже в сентябре 1942 года перешедшие вместе с Кононовым военнослужащие стали костяком хорошо вооруженного донского казачьего полка численностью чуть ли не в 2 тысячи человек. Все эти предположения обильно снабжены документальными подтверждениями и воспоминаниями современников. Одно настораживает в исследованиях этих историков — все свои умозаключения они делают, основываясь на крайне претенциозной биографии Ивана Кононова, принадлежащей перу некоего К Чер-кассова (издана в 1963 году в Мельбурне), откуда и взяты многочисленные документы и воспоминания. Безусловно, все, что написано в этом труде, является важным историческим материалом, но относиться к нему следует с определенной долей недоверия.

В реальности никакого донского казачьего полка в сентябре 1941 года не существовало и существовать не могло, немцы просто не решились бы в то время сформировать такую крупную часть из числа советских граждан. Есть и другие вопросы: как немцы могли разрешить сдавшимся в плен красноармейцам меньше чем через месяц взять в руки оружие? А что, если все это было спланированной акцией советской разведки? Да и странно, что все как один перешедшие бойцы вдруг оказались казаками-антисоветчиками, хотя сам полк не был казачьим. Практически все источники и документы свидетельствуют лишь о том, что Кононов сформировал не полк, а эскадрон, в который вошли лишь 26 его бывших подчиненных1. Что же касается решения Кононова о сдаче в плен (спланированное или спонтанное) и количества бойцов Красной армии, перешедших на сторону немцев, то тут что-либо точно, не боясь ошибиться, утверждать нельзя. Действительно, во многих источниках (например, в дневнике Кононова, частично опубликованном тем же Черкассовым, или в казачьей прессе времен Второй мировой войны2) указывается, что на сторону немцев перешел весь полк, но каких-то конкретных данных на этот счет не приводится. Вполне возможно, что вместе с Кононовым сдались несколько десятков человек, а возможно, что и большая часть потрепанного к тому времени в боях подразделения, но его дальнейшая судьба неизвестна. Не совсем укладывается в версию о сдаче всего полка и тот факт, что полковое знамя ныне находится в бывшем «Музее Вооруженных сил СССР». Согласитесь, если бы весь личный состав перешел на сторону немцев, знамя вряд ли попало бы в этот музей.

Вот что по поводу сдачи «батьки» (так Кононова называли подчиненные) в плен написано в казачьем официозе — журнале «На казачьем посту»: «22 августа полк (опять упоминается полк, но куда он делся потом, все-таки непонятно. — П.К.) перешел на сторону немцев. После сдачи Кононов был направлен в штаб фронта в Смоленск, потом в Борисов в нечто вроде санатория для офицеров. В Борисове Кононов пробыл около месяца. Написал рапорт о желании принять участие в борьбе с большевиками. В октябре 1941 майора Кононова вызвали телеграммой в Могилев. С этого момента началась организация 102-го казачьего эскадрона»1.

Подробнее о формировании первой официальной казачьей части и ее структуре можно узнать из послевоенных показаний на допросах НКВД графа Ганса Риттберга, который исполнял при Кононове функции представителя немецкого командования. Граф утверждал: «Кононовым руководил я, а Кононов командовал эскадроном»2. «28 октября 1941 года по приказу генерала Шенкендорфа — командующего тыловыми частями группы армий «Центр» — я явился к немцам в штаб где меня познакомили с бывшим майором Красной Армии Кононовым... Шенкендорф объявил Кононову, что тот назначается командиром казачьего эскадрона, который следует сформировать в городе Могилеве из советских военнопленных. Шенкендорф указал также, что эскадрон предназначен для проведения оперативных действий против партизан и выполнения карательных функций против населения, поддерживающего пар-тизан»ъ. Помимо функций посредника между Кононовым и немецким командованием, Риттберг исполнял роль своеобразного надсмотрщика над первым казачьим командиром: «Майор Кононов, — рассказал он в 1943 году в интервью корреспонденту журнала «На казачьем посту», — отправился в сад за яблоками, а я подумал, что он решил убегать. Потом он возвратился... с яблоками»1.

Первый эскадрон был сформирован из военнопленных, содержавшихся в лагерях Могилева, Гомеля, Борисова, Невеля, Лепеля, Витебска, Смоленска и Орши. С военнопленными обычно разговаривал Кононов. Для привлечения людей он «вначале сообщал об успехах германских войск, причем успехи значительно преувеличивались, затем призывал желающих вступить в эскадрон, обещая питание и обмундирование по нормам немецкой армии, а по окончании войны, от имени германского правительства, обещал земельные наделы и денежную субсидию»2. Естественно, при таких заманчивых обещаниях, да еще и в страшных условиях немецких лагерей среди военнопленных нашлось немало малодушных «добровольцев», которые и составили основу первых казачьих эскадронов. После объезда всех этих лагерей к 9 ноября 1941 года из отобранных 200 добровольцев был сформирован 102-й казачий эскадрон3. Прибывающие из лагерей в Могилев казаки представляли собой любопытное зрелище: «В ноябре в Могилеве произошло знакомство первых казаков-бойцов с первым казаком-командиром, майором Кононовым. На следующий день жители Могилева с удивлением смотрели на оборванное бывшее красное воинство, весело шагавшее с песнями в казарму... В конце ноября 1941 года сотня получила коней, если можно было так в то время назвать изнуренных и измученных животных; с выдающимися костями и ребрами. Не обошлось, конечно, без шуток и острот при виде таких «боевых казачьих друзей»... В декабре произошла большая перемена. Казаки просто друг друга не узнавали. Одетые в немецкую форму, все с оживлением рассматривали чистое белье, богатое суконное обмундирование. Многие казаки никогда в жизни не носили подтяжек и приходили в детское смущение, не зная, куда их применить, к немалому веселью оберлей-тенанта Риттберга. В первое же воскресенье жители города Могилева вторично с удивлением глядели на четко идущих немецких солдат, поющих лихие казачьи песни»1.

После трехмесячного обучения, с февраля 1942 года, эскадрон начал осуществлять боевые операции локального характера против партизан или, как их называли немцы, «банд и их пособников» в радиусе 40—50 километров от Могилева.

После того как в апреле 1942 года Гитлер лично разрешил использовать казачьи формирования, произошла окончательная легализация всех казачьих частей, которая сняла с них всякие ограничения, предусмотренные нацистским руководством для большинства «туземных» формирований (исключение к тому времени составляли тюркские и кавказские формирования), и открывала обширные возможности для дальнейшего увеличения их числа. Так, вслед за первым эскадроном Кононова были сформированы 2-й, 3-й, 4-й и 5-й эскадроны (сотни), на основе которых в сентябре, по другим данным — в августе 1942 года, был развернут 102-й (позднее переименованный в 600-й) казачий дивизион (в немецких документах его иногда называли батальоном, а сами казаки в разговорах между собой именовали его полком). 1-я, 2-я и 3-я сотни дивизиона были конными, а 4-я, 5-я и 6-я пластунскими. В составе дивизиона имелась также пулеметная сотня (16 станковых пулеметов «Максим»), минометная (двенадцать 82-мм минометов) и артиллерийская (шесть 7б-мм и шесть 45-мм орудий) батареи, подразделение связи, саперное, хозяйственное подразделения и духовой оркестр. Численность дивизиона составляла 1799 человек, в том числе 77 офицеров, 201 урядник и 1521 казак1. Командиром дивизиона был назначен И.Н. Кононов, получивший к тому времени звание подполковника. Ближайшими его помощниками стали немецкий офицер связи оберлейтенант (впоследствии майор) Ганс фон Риттберг и эмигрант майор Пуговничников — бывший офицер югославской армии. Пополнение в дивизион набиралось из Могилев-ского, Лепельского, Витебского, Смоленского и Оршанского лагерей военнопленных. Несмотря на то что некоторые довольно авторитетные исследователи настаивают, будто настоящими казаками были только 60% от личного состава2, сами участники событий утверждают обратное: «При отборе казаков в военнопленных лагерях, — вспоминает командир одной из сотен Червяков, — я исходил из нижеследующего: во-первых, отбирал чистокровных казаков, а не иногородних, во-вторых, по социальному положению — у кого есть отец, брат или дядя за границей, в-третьих, кто сам репрессирован Советской властью или кто из близких родственников его, а также казаки, пострадавшие от Советской власти за что-либо другое. Я при отборе казаков подходил очень осторожно... чтобы в нашу казачью семью не могли пробраться чуждые нам элементы: хохлы и мужики-лапотниктъ. По всей видимости, этот казак несколько преувеличивает возможности лагерей для военнопленных, которые, согласно его описаниям, были своеобразными конвейерами по «изготовлению» казаков, причем определенных категорий. Сам Кононов никогда не скрывал того факта, что «в частях и соединениях не только были казаки — были буквально все национальности вплоть до греков, французов и других национальностей».

Пополнив состав вермахта, эта довольно внушительная и хорошо подготовленная боевая часть проводила антипартизанские рейды в районах Бобруйска, Смоленска, Невеля и Полоцка, в ходе которых они «сжигали населенные пункты, расстреливали как партизан, так и обнаруженное в лесах население, арестовывали и частично уничтожали лиц, заподозренных в связях с партизанами»1. О боеспособности полка, пожалуй, лучше всего свидетельствуют выдержки из дневника генерала Шенкендорфа: «4-09-1942 г. 102-й казачий батальон с боем захватил и разрушил пять партизанских лагерей. Противник понес большие потери в живой силе, захвачено различного рода оружие и боеприпасы, а также снаряжение. В бою разбита партизанская банда, совершившая 22 августа нападение на автоколонну на дороге Витебск — Бешенковичи. 9- 09-1942 г. В ходе операции «Рысы нами занято на восточном участке несколько покинутых партизанских лагерей. 102-й казачий батальон захватил 34 пленных и различное оружие. 22.10.1942 г. Приказ по корпусу № 123 об объявлении благодарности 600-му казачьему батальону по случаю годовщины его создания. 29-10.1942 г. Настроение казаков хорошее. Боеготовность отличная... Поведение казаков по отношению к местному населению беспощадное».

По словам самого Кононова, на базе дивизиона был даже сформирован 17-й казачий танковый батальон, вошедший в подчинение 3-й танковой армии вермахта под Великими Луками в конце мая 1942 года, где и остался в качестве отдельного подразделения1, но на сегодняшний день каких-либо документальных подтверждений существования подобного подразделения обнаружить не удалось. Вплоть до июня 1943 года дивизион Кононова играл важную роль не только в антипартизанских операциях в тылу групп армий «Центр» и «Юг» и в охране немецких коммуникаций, но и участвовал в столкновениях с регулярными частями Красной армии: с 15 мая по 20 сентября под Великими Луками и с 22 октября по 4 апреля 1943 года под Смоленском. Это казачье формирование считалось одним из самых боеспособных среди всех «восточных частей», и именно поэтому в январе 1943 года оно было удостоено особой «чести» — во время поездки по тылам группы армий «Центр» его посетил генерал-лейтенант А.А. Власов.

Несмотря на то что дивизион был на очень хорошем счету у немцев, морально-психологическое состояние некоторой части казаков или людей, называвших себя казаками, было подавленным. Опорой Кононову служили 1-й и 2-й эскадроны, считавшиеся элитными: туда попадали только тщательно проверенные бойцы. Во всех же остальных подразделениях были не только те, кто действительно ненавидел советскую власть, но и те, кто просто пытался вырваться из лагерей для военнопленных, где их ждало только одно — голодная смерть. Многие из них, попав в дивизион, начинали вести подрывную работу и склонять своих новых «товарищей по несчастью» к побегу. За многие месяцы войны казаки-коллаборационисты насмотрелись всякого. Видели они поведение немцев на оккупированных территориях, видели пытки и унижения мирного населения, да и воевать приходилось не против «бандитов и их пособников», а против таких же, как они сами, славян, только защищающих свою землю. Естественно, все это не могло не отразиться на моральном состоянии, и казаки начали переходить на сторону партизан. Так, например, 15 апреля 1943 года большая часть 3-го и 4-го эскадронов, а также артдивизиона, перебив немецких связистов и казачьих офицеров, ушла в лес к партизанам, а 18 июня 1943 года произошел и вовсе уникальный случай. В партизанский отряд Королева, действующий в Осиповическом районе Мо-гилевской области, перешли 16 солдат (все бывшие военнопленные) и заместитель командира одного из эскадронов дивизиона Кононова — князь-эмигрант Н.М. Гагарин. При этом они захватили с собой 5 пулеметов, 16 винтовок, ротный миномет, автомат, 2 пистолета, 8 гранат и 2 тысячи патронов1. На первом же допросе Гагарин, приехавший воевать на Восточный фронт из Югославии в мае 1942 года и люто ненавидевший коммунизм и советское государство, объяснил свой переход тем, «что не может переживать и терпеть тех издевательств над русским народом, которые проводят немцы»2.

4 апреля 1943 года 600-й казачий дивизион был направлен в Могилев, а 7 июня начал по частям перебрасываться в польский городок Млаву (Милау), где формировалась 1-я казачья дивизия полковника Гельмута фон Паннвица. К этому времени дивизион численностью примерно в 2 с половиной тысячи человек представлял собой крупную, отлично вооруженную боеспособную единицу и имел на вооружении «7 артиллерийских орудий, свыше 120 русских пулеметов, много немецких пулеметов, 19 грузовых машин, 3 легковых, около тысячи хорошо откормленных лошадей»1, что позволило ему с легкостью развернуться в 5-й Донской полк 2-й бригады 1-й казачьей дивизии.

Помимо дивизиона Кононова, осенью—зимой 19411942 г. в составе вермахта было сформировано также значительное число малых «казачьих» охранных и разведывательных частей. Точный их учет произвести практически невозможно, так как многие из них не упоминались даже в германских документах. Причем во многих немецких частях они начали формироваться задолго до получения каких-либо официальных разрешений на создание подобных частей. Например, в 43-м армейском корпусе, который организационно входил в состав 4-й танковой армии группы армий «Центр», официально в'мае 1942 года (а на самом деле — с конца 1941 года) был сформирован 443-й казачий батальон. Согласно показаниям казаков, взятых в цлен советскими партизанами летом 1943 года, к этому времени он состоял из 4 эскадронов общей численностью примерно в 500—600 человек русских, украинцев, казаков и оценивался немецким командованием «как вполне боеспособная часть с квалифицированными офицерами»2. Командиром был немец в чине обер-лейтенанта, начальником штаба старший лейтенант Муравский (он же командир одного из эскадронов), во главе эскадронов стояли советские офицеры из числа бывших военнопленных. На вооружении батальона имелось четыре 45-мм орудия (распределены по эскадронам), 4 станковых пулемета (распределены по эскадронам), 11 ручных, 1 батальонный и 4 ротных миномета (распределены по эскадронам)3. Что-либо про боевые «заслуги» этого отряда сказать сложно, можно лишь утверждать, что немцы особо не жалели своих «союзников» и старались направлять их в самые «партизаноопасные» места. 17 сентября этого же года партизанам удалось захватить еще несколько пленных из 1-го эскадрона 443-го казачьего батальона, которые на допросах рассказали, что за два месяца батальон побывал в серьезных боях и понес ощутимые потери: численность каждого эскадрона составила всего лишь 60—70 человек1, то есть уменьшилась почти вдвое. В составе 5-тысячного германского конного соединения под командованием фон Безелагера в тыловом районе групп армий «Центр» был организован казачий эскадрон (5-й эскадрон) численностью в 650 человек2.

Казачьи дивизионы начали активно формироваться и в составе немецких охранных дивизий, действовавших на южном участке Восточного фронта, в полосе группы армий «ЮГ», и подчинявшихся непосредственно командованию тыловой зоны группы армий «А» и «Б».

Так, 444-я охранная дивизия в мае 1942 года сформировала конный дивизион четырехэскадронного состава в районе Запорожье — Синельниково, а в октябре того же года — еще один дивизион в районе Ставрополя. Указанные подразделения состояли из донских, кубанских, терских и уральских казаков, а также представителей других национальностей — добровольцев из числа военнопленных. К октябрю 1942 года они успели хорошо зарекомендовать себя на охранной и сторожевой службе, в операциях по прочесыванию партизанских районов на побережье Азовского моря и в долине реки Маныч. Впоследствии этот дивизион активно участвовал в битве за Кавказ, и в феврале 1943 года его 1-я сотня была почти полностью разгромлена советскими танкистами недалеко от Таганрога. В составе 454-й охранной дивизии было сформировано два конных дивизиона, моральное состояние, обучен-ность и боеспособность которых оценивались германским командованием в октябре 1942 года как «хорошие и обещающие достичь уровня полевых войск»1.

Казачий дивизион 403-й охранной дивизии имел в своем составе три эскадрона, один из которых (конный) был укомплектован казаками добровольцами, а два других (пешие) — военнопленными, отобранными в Харьковском лагере. На вооружении эскадронов находились русские и немецкие карабины, автоматы, 22 ручных и 5 станковых пулеметов, 15 ротных и 4 батальонных миномета. Зимой 1943 года дивизион, находясь в составе частей прикрытия, в оперативном подчинении немецкой 79-й пехотной дивизии, обеспечивал отход на запад главных сил немцев и понес при этом очень серьезные потери.

Кроме того, были сформированы: казачий дивизион в составе 213-й охранной дивизии, в 1943 году переподчиненный 57-му охранному полку; небольшой разведывательный отряд в 97-й егерской дивизии; казачья моторизированная рота 3-го танкового корпуса. А в 4-м охранном самокатном полку была сформирована казачья сотня (10-й разведывательный эскадрон).

Появление этой сотни в рядах вермахта было не совсем обычным и чем-то напоминало историю сотни Назаренко. Осенью 1941 года казаки станицы Синявской при подходе немецких войск перебили местную власть, забрали все имеющееся в наличии оружие и ушли в Донские плавни, где и дождались прихода немецких войск. Обратившись к освободителям с речью, они попросили посодействовать им в создании казачьей сотни. Немцы удовлетворили их просьбу и снабдили казаков лошадьми и оружием, но командирами  сотни и всех эскадронов были поставлены немцы. Вскоре советские войска нанесли контрудар и отбросили противника к Таганрогу. Казаки отступали вместе со своими новыми союзниками, причем уже под официальным названием: 10-й казачий разведывательный эскадрон 4-го самокатного полка. В начале лета 1942 года он занял небольшой участок фронта у Таганрогского залива, после чего был передислоцирован в район Красной Поляны, где на протяжении зимы 1942/1943 г. боролся с партизанами. Дальнейшая его судьба была в чем-то похожа на судьбы многих подобных формирований. Отступление, кровопролитные бои, эвакуация и, наконец, прибытие в Млаву, где эскадрон влился в 1-ю казачью кавалерийскую дивизию. Существование подобных эскадронов лишний раз доказывает тот факт, что формирование частей из коллаборационистов, в том числе и из казаков, началось задолго до того, как их существование было регламентировано немецкими нормативными документами.

Небольшие казачьи части формировались и при штабах немецких танковых соединений, где преимущественно занимались разведывательной деятельностью, борьбой с партизанами и выполняли различные специальные поручения, например по снабжению продовольствием лагерей для военнопленных. Так, 17 мая 1942 года в 47-м танковом корпусе группы армий «Центр» из попавших в плен красноармейцев были сформированы два небольших казачьих подразделения, находившиеся в ведении немецких «снабженцев». Каждый из этих отрядиков состоял из 35 человек (1 офицер, 4 унтер-офицера и 30 солдат) и выполнял вполне конкретные задачи: борьба с партизанами, охрана коммуникаций, изъятие продовольствия у населения для нужд дивизии, участие в снабжении войск и лагерей для военнопленных. Как это было принято, вооружение казаков составляло исключительно трофейное оружие. Причем бойцы одного взвода получили в свое распоряжение 30 югославских винтовок и один советский пулемет, а второй взвод в полном составе был вынужден добывать оружие на складах, оставленных советскими войсками при отступлении. Что касается обмундирования, то казаки представляли собой достаточно забавное зрелище: ботинки и полевая экипировка советские, штаны, каски и плащи вперемешку советские и немецкие, знаки отличия немецкие. Согласно распоряжению командования дивизии, казаки должны были получать продовольственное довольствие такое же, как немцы, за одним небольшим исключением: табак и особенно алкоголь выдавался им в сильно урезанных объемах1.

Среди казачьих разведывательных формирований следует отметить прежде всего эскадрон есаула Михаила Загородного, обстоятельства появления которого были не совсем обычными. В июне 1942 года 40-й немецкий танковый корпус генерала Гейера фон Швеп-пенбурга захватил такое огромное количество пленных, что организовать их отправку в тыл было весьма затруднительно. Командование корпуса не имело в наличии сил для конвоирования этой массы людей, а выделить для подобной цели солдат из боевых подразделений в ходе наступления не представлялось возможным. Наконец, кому-то из посвященных штабных офицеров пришла в голову идея отобрать из числа военнопленных антисоветски настроенных донских и кубанских казаков, снабдить их винтовками и лошадьми и поручить им конвоирование в тыл своих же соотечественников. Так возник конный эскадрон под командованием Михаила Загородного — казака станицы Белореченской, кадрового военнослужащего Красной армии с 1933 года. Естественно, когда отряд Загородного вместе с многотысячной колонной военнопленных выступил в западном направлении, никто из штаба 40-го танкового корпуса не рассчитывал увидеть его вновь. Однако спустя две недели Загородный неожиданно появился в штабе корпуса, доложил о выполнении задания и вновь предложил свои услуги1. Немецкое командование, приятно удивленное такой преданностью, тут же приняло казаков на довольствие и сформировало из них 82-й казачий эскадрон (позже разделен на 1 /82 и 2/82-й эскадроны) численностью в 340 человек — главным образом кубанских казаков. Эскадрон получил имя знаменитого героя повести А.С. Пушкина — Владимира Дубровского2. Вскоре он был придан в качестве разведывательного отряда немецкой боевой группе и осенью 1942 года участвовал в сражениях с разрозненными группами советской кавалерии в Ногайских степях (часто его разделяли на несколько более мелких и подвижных частей). Немецкое командование, и в частности командир боевой группы полковник Мюнцель, с большой симпатией относилось к Загородному, видя в нем не второсортного союзника из числа военнопленных, но талантливого командира, которому удалось разработать хитроумную тактику взаимодействия казаков в пешем и конном строю с немецкой мотопехотой. Во время немецкого отступления с Кавказа вновь объединенный эскадрон двигался в арьергарде 40-го танкового корпуса, и во время переправы через Дон был окружен советскими войсками. Несмотря на то что связь с корпусом была потеряна и помощи ждать было неоткуда, казакам все-таки удалось прорваться из окружения. Впоследствии 82-й казачий эскадрон Михаила Загородного продолжал нести службу на южном крыле германского Восточного фронта. Поздней осенью 1943 года эскадрон отличился в боях на плацдарме у Никополя, где захватил много пленных и оружия, которым удалось вооружить целую пулеметную роту. Дальнейший трагический путь казаков лежал через Кировоград, Буг и Днестр в Молдавию, где эскадрон продолжал сражаться против советских партизан. Летом 1944 года эскадрон был переброшен во Францию, где и закончил свой боевой путь, попав в окружение у крошечного городка Сен-JIo в Нормандии. Он был полностью уничтожен американскими войсками1.

Казаки настолько хорошо зарекомендовали себя, что их старались привлечь на службу не только немцы, но и другие германские союзники. Так, например, казачья сотня (командир майор Кампелло) была сформирована в составе итальянского кавалерийского полка «Савойя», входившего в кавалерийскую мобильную дивизию 8-й итальянской армии. Вскоре она была развернута в дивизион из двух эскадронов, общей численностью в 365 человек. Летом 1943 года дивизион был выведен в Италию и придан уланскому полку «Наварра». После капитуляции Италии подразделение было включено в состав немецкой армии и до окончания войны вело боевые действия против партизан в Северной Италии. Воевали казаки и в составе финской армии: «Весной 1942 года, — пишет в одном из писем некто Фисенко Василий Ермолаевич, «по национальности кубанский казак», — будучи старшим сержантом, я с группой своих бойцов навсегда освободился из Сталинских кровавых лап. Как казак душой и телом, я этим не успокоился, я решил действовать на пользу своего народа, решил встать на открытый путь борьбы с большевизмом. Финское командование, куда я попал, пошло мне навстречу, и я через 10—15 дней после своего перехода уже сменил свою потрепанную красноармейскую форму на финский военный мундир.

 

И вот я уже полтора года нахожусь на передовой линии по эту сторону красной стены. Доверие финского командования и имя казака я оправдал, чем могу и погордиться. Жизнью и обращением к себе я очень доволен и благодарен»1.

Одним из наиболее боеспособных, но в то же время и жестоких в обращении с пленными и мирным населением, был казачий полк под командованием бывшего крупного эстонского землевладельца Эверта Вольдемара фон Рентельна, который до войны владел огромным имением в 1010 десятин (недалеко от эстонского городка Пайде), а также торфоразработками и электростанцией. Военные достижения фон Рентельна в некотором роде уникальны — он имел военные звания трех разных стран мира: ротмистр русской армии, майор бело-эстонской и майор немецкой. При этом, несмотря на свои прошлые заслуги и звания, карьеру в немецкой армии он начал рядовым (работал переводчиком). Однако, благодаря своим.способностям и приличному знанию русского языка, ему удалось быстро выдвинуться и отлично зарекомендовать себя перед немецким командованием. В мае 1942 года командир 5-й танковой дивизии генерал-майор Фейн приказал ему сформировать роту особого назначения из русских военнопленных. Рота была образована и очень успешно действовала в нескольких операциях (например, при окружении войск генерала Белова и в боях южнее Ржева), уже 5 ноября 1942 года фон Рентельну объявили о присвоении очередного звания гауптмана (капитана) и сообщили, что ему, по приказу генерал-полков-ника Рейнгардта (командующего 3-й танковой армией), поручается формирование полка специального назначения из казаков. Рентельн свел уже действующие казачьи батальоны, сформированные из военнопленных и местных жителей: 623-й (майор Бреннер) — в окрестностях Дорогобужа, 622-й (обер-лейтенант Древес) — вдоль полотна железной дороги севернее и южнее Вязьмы, 625-й (майор Михвиц) — между Вязьмой и Дорогобужем и 624-й (капитан Микиш) — вдоль полотна железной дороги западнее и восточнее станции Дорогобуж в 360-й казачий полк1. Такой подход к формированию полка привел к тому, что довольно внушительную его часть составляли не военнопленные, а местные жители-добровольцы, что лишний раз подтверждает — в «казачьих» частях зачастую служили не только казаки, но люди самых разных национальностей, просто назвавшиеся «казаками».

Вскоре перед полком были поставлены конкретные боевые задачи, «заключавшиеся в охране железнодорожных коммуникаций, подавлении партизанского движения, уничтожении партийного советского актива, оставшегося на оккупированных территориях...»1

Получив 2 батареи 76,2-мм полевых пушек в качестве усиления, вновь образованное казачье соединение начало свою службу. Вот хроника его боевой жизни, восстановленная подробным рассказом фон Рен-тельна на допросах после войны: «В начале декабря

1942 года 624-й батальон принял участие в карательной экспедиции севернее станции Дорогобуж на глубину до 10 километров. Выло захвачено 12 партизан, расстрелянных потом в Вязьме. В начале января

1943 года этот же батальон завязал бой с партизанским отрядом в лесу, в 15 километрах юго-западнее станции Дорогобуж. Убито 20 партизан и 7 захвачено в плен. Пленные расстреляны в Вязьме. Руководимый лично мною 623-й батальон вел непрерывные разведки боем или предпринимал карательные акции в окрестностях города Дорогобуж в радиусе 20—25 километров. Таких акций было до 17.

 

В начале февраля 1943 года полк в полном составе предпринял карательную акцию против партизан в лесу, в 15 километрах северо-восточнее Витебска. Перед самой операцией произошло небольшое осложнение: стоявший на левом фланге моего полка татарский батальон перестрелял своих офицеров и перешел на сторону партизан. Мы открыли огонь по этому батальону, перестреляв около 80 татар, взяв в плен 23 человека, и по моему приказу расстреляли их на месте. Кроме того, было захвачено в плен 45—50 партизан, также потом расстрелянных. В итоге этой операции было убито около 600 партизан.

Между 10 и 21 марта 1943 года двумя батальонами полка была предпринята карательная акция против партизан в лесу северо-восточнее Полоцка. Захвачено в плен и расстреляно 7 партизан.

С 14 по 27мая полк в составе 8-й танковой дивизии участвовал в карательной экспедиции в лесу севе-ро-восточнее Витебска. При попытке прорыва партизаны оставили более 200 трупов. Однако вследствие низкой квалификации немцев партизанам удалось прорвать кольцо окружения восточнее моего полка.

17—18 июня 1943 года я во главе двух батальонов полка совершил карательную экспедицию в леса юго-восточнее Полоцка в направлении Лепеля. Нарвавшись на большие силы партизан и потеряв около 100 чело-век, я был вынужден отступить. После этого до переброски во Францию я не участвовал в карательных операциях против партизан и в боях против Красной Армии. Отправка во Францию произошла в середине июля 1943 года по приказу генерала Рейнгардта. С 18 июня и до этого времени полк нес охрану железной дороги Витебск—Полоцк»1.

Естественно, во время операций против партизан сами казаки также несли довольно существенные потери, которые надо было компенсировать, но вот здесь-то они столкнулись с непредвиденными трудностями. Дополнительное пополнение личного состава полка проводилось путем вербовки военнопленных Вяземского и Полоцкого лагерей, но она не была успешной, и за все время только 21 человек, по утверждению самого фон Рентельна, согласился на добровольную службу в казачьем полку.

После прибытия (летом 1943 года) во Францию полк майора фон Рентельна наряду с другими восточными формированиями был задействован на охране «Атлантического вала»1 в районе города Руайон, севернее устья реки Жиронда.

В августе 1944 года, во время отступления немецких войск из Франции, полку фон Рентельна удалось с боями пройти несколько сот километров по территории, буквально кишевшей партизанами и парашютистами союзных войск. Под Дордонью фон Рентельн получил письмо от начальника штаба французской Национальной Гвардии с предложением о сдаче полка в плен. Как всегда в таких случаях, в ультиматуме говорилось о бесполезности и бессмысленности любого сопротивления (полк со всех сторон был окружен) и обещалось сохранение жизни всем казакам. Однако после совещания офицеры полка и сам фон Рентельн категорически отвергли предложение французов, и полк двинулся на прорыв. У местечка Перегю после трехдневных кровопролитных боев казаки вырвались из окружения, отбив при этом у противника несколько полевых орудий. Прорвавшись к новой линии немецкой обороны (так называемому «Западному валу»)1, полк соединился с учебно-запасным полком 1-й казачьей дивизии. «Этот героический поход майора фон Рен-тельна через всю Францию в августе 1944 года, — написано в газете «Казачья лава», — затмевает поход советского командарма Ковтюха в августе 1918 года и в свое время будет, несомненно, предметом восхищения казачьих историков»2. После небольшого отдыха казаки продолжили «свою войну» и еще в течение нескольких недель (в долине Рейна) сражались с наступающими американскими войсками.

Как уже было сказано, все создаваемые казачьи части в начальный период войны были небольшими по численности и, за редким исключением (дивизион Кононова), не могли использоваться в полноценных боевых операциях на фронте, их основным назначением были охранная и сторожевая служба, выполнение небольших разведывательных заданий, снабжение продовольствием германских войск, а также борьба с партизанами. И только весной 1942 года на Восточном фронте начали появляться более крупные казачьи формирования, предназначенные для непосредственного участия в боях с Красной армией. Так, по приказу начальника штаба 17-й армии генерал-майора В. Мюллера (группа армий «Юг») от 5 мая 1942 года, каждый корпусной штаб армии был обязан сформировать одну, а армейское командование — две казачьи сотни, которые впоследствии должны были объединиться в конный полк, названный именем героя Отечественной войны 1812 года, легендарного атамана донских войск графа М.И. Платова. 13 июня последовал приказ командования 17-й армии о формировании полка «Платов», имевшего в своем составе полковой штаб с взводами связи и взводами станковых пулеметов, пять кавалерийских эскадронов, артиллерийскую батарею, эскадрон тяжелого оружия и запасной эскадрон.

В ноябре 1942 года на вооружении полка, состоявшего из кубанских, донских, терских и уральских казаков, а также представителей других национальностей (всего 1942 человека без немцев), имелось 4 орудия, 1 миномет, 70 пулеметов, а также разнообразное ручное стрелковое оружие. Командиром полка был назначен майор вермахта д-р Эдгар Томсен, на должностях заместителя командира, офицера по снабжению, доктора и ветеринара также находились немцы, однако должности взводных и отчасти эскадронных командиров были заняты казачьими офицерами, как правило, бывшими военнопленными1. Кроме того, в полку служили, в том числе и на командных должностях, люди самых разных национальностей. По состоянию на 2 мая 1943 года среди командного состава были: бывший рядовой Красной армии немец Иоганн Кнорр, бывший лейтенант азербайджанец Юсуф Агаев, бывший лейтенант русский Василий Медянцев, украинец Василий Шомполов и донской казак Михаил Балашов2. В сентябре 1942 года полк выступил из Горловки на фронт в район Майкопа, где наряду с 4-м охранным самокатным полком (про казачью сотню этого полка мы уже писали) и другими частями был включен в состав особой бригады, обеспечивающей охрану работ по восстановлению Майкопских нефтепромыслов, имевших большое стратегическое значение для германской армии. Часть казачьего полка (штаб и три эскадрона) была выдвинута в опасную брешь между немецкими войсками, действовавшими на туапсинском и сухумском направлениях, с задачей охраны шоссе Майкоп — Армавир от возможных нападений со стороны советских войск и партизанских отрядов. В конце января 1943 года весь полк был переброшен в район Новороссийска, где нес охрану морского побережья и одновременно участвовал в операциях немецких и румынских войск против партизан1.

Весной 1943 год казачий полк «Платов» принял участие в обороне так называемого «Кубанского предмостного укрепления». Эти оборонительные позиции немецких войск занимали особое место на Восточном фронте. Они не только защищали от атак с востока и препятствовали советским кораблям проникать из Черного в Азовское море, но одновременно и блокировали большое количество советских войск, оттягивая их с других фронтов. Особенности ландшафта (на юге до самой Анапы простираются отроги Кавказских гор, по обеим сторонам Кубани тянутся болота и низменности, а все пространство Таманского полуострова к западу от линии Анапа — Темрюк покрыто озерами) делали наступление практически невозможным. Благодаря прекрасному знанию этой болотистой местности и хорошей боевой подготовке казаки быстро завоевали доверие и уважение со стороны немецкого командования, которое оценило, с каким рвением и отвагой казаки отражали советские морские десанты северо-восточнее Темрюка. Когда в конце мая полк был снят с фронта и выведен в Крым, в телефонном сообщении группы Ветцеля (5-й немецкий армейский корпус) командованию 17-й армии указывалось на то, что «румынские войска не в состоянии заменить казачий полк в районе действия группы», и поэтому «охрана аэродрома от покушений противника может быть гарантирована лишь подходом немецких резервов»1. Впоследствии полк из Крыма был переброшен в Млаву, где влился в ряды казачьей дивизии.

Одновременно с казачьим полком «Платов» в составе 1-й немецкой танковой армии на южном участке Восточного фронта был сформирован еще один полк, состоящий из двух эскадронов. При этом один из них был чисто немецким, а второй состоял из казаков-военнопленных и перебежчиков. Командовал полком подполковник вермахта Иоахим фон Юнгшульц. С сентября 1942 года этот полк находился на фронте в районе Ачикулака (юг Ставропольского края, недалеко от границы с Дагестаном), где в его состав были включены еще 2 казачьи сотни, сформированные из местных жителей, а также казачий эскадрон, сформированный в июле 1942 года в Симферополе. По состоянию на 25 декабря 1942 года в его составе было 1530 человек, в том числе 30 офицеров и 150 унтер-офицеров. Примерно половина всех офицеров полка были немцами. На вооружении находилось 56 ручных и 6 станковых пулеметов, шесть 8 2-мм минометов, 42 противотанковых ружья, винтовки и автоматы2.

17 октября 1942 года казачьи эскадроны полка фон Юнгшульца принимали активное участие в наступлении, в ходе которого им пришлось столкнуться с частями прославленного 4-го гвардейского Кубанского казачьего кавалерийского корпуса Советской армии, а 30 октября успешно отражали попытки советской кавалерии пробиться в направлении на Ачикулак. Как сообщалось в донесении командованию 1-й танковой армии от 2 ноября 1942 года, «все подразделения хорошо держались под артиллерийским и минометным огнем противника и показали выправку и воинский дух»1. После приказа командующего 1-й танковой армией об общем отступлении, отданного 2 января 1943 года, полк Юнгшульца начал отходить в направлении станицы Егорлыкской, пока не соединился с частями 4-й немецкой танковой армии. В дальнейшем он был переподчинен 454-й охранной дивизии и через Ростов переброшен в тыловой район группы армий «Дон», а затем в район Киева, где в основном занимался проведением антипартизанских карательных акций. Оттуда был направлен в Млаву, где влился, как и большинство других казачьих частей, в 1-ю казачью кавалерийскую дивизию.

Отдельно стоит сказать о казачьих подразделениях немецких спецслужб. Всего на Восточном фронте действовали 6 диверсионных команд Абвера (Абверкоман-до), в подчинении каждой из которых находилось от 2 до 6 абвергрупп. Главной задачей этих специальных подразделений были вербовка, подготовка и переброска агентуры со специальными заданиями диверсионного, пропагандистского и разведывательного характера. Кроме того, они создавали специальные истребительные и штурмовые подразделения из числа советских коллаборационистов, в том числе из казаков, которые проводили спецоперации в тылу советских войск, а также использовались для ведения войсковой разведки и проведения антипартизанских операций.

Разведывательная абвергруппа-103, входившая в состав Абверкомандо-101, с 1942 года активно создавала подобные части казаков-диверсантов в Мариуполе и Волновахе. Данные подразделения предназначались для ведения боевых действий в советском тылу при отступлении немецких войск. Часть личного состава использовалась на хозяйственных работах, охране помещений и сборе теплых вещей у населения. Добровольцы вербовались в лагерях военнопленных в Горловке, Полтаве, Волновахе, Авдеевке, Павлограде, Днепропетровске, Прохладном. Позднее при группе были орга

Обсудить
Навигация сайта
Добавить комментарий
Прокомментировать
  • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
    heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
    winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
    worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
    expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
    disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
    joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
    sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
    neutral_faceno_mouthinnocent
три+2=?